13
0
Ноги у меня замерзли, особенно левая, ее даже немного покалывало. Я стал прикидывать, как бы перелезть через крышу гаража. Он стоял рядом и был не такой уж высокий. Можно подпрыгнуть повыше, зацепиться за край крыши, влезть на нее, а потом спрыгнуть уже внутрь сада. Но тут, сильно ударившись о стенку дома, открылась форточка.
— Паша! — позвала меня Вера Петровна. — Паша, поди сюда! К калитке, к калитке иди! — махнула она мне рукой. — Я сейчас…
Почему я не побежал от Фимкиной матери, до сих пор не пойму. По голосу ведь ясно было, что ничего хорошего не будет. Но я все-таки пошел — надо же было отдать ранец. И потом, гараж — о нем ведь тоже нужно узнать. Да и с Фимкой еще совсем неизвестно что.
Вера Петровна ходит не очень быстро, потому что она большая и толстая, но в этот раз она почти бежала ко мне, на ходу вытирая руки о фартук. Она так торопилась, что не обращала внимания на дождь.
— Здравствуй, Паша, — запыхавшись, говорила она, открывая калитку. — Проходи. А ты молодец — принес пропажу! — как-то уж слишком радостно похвалила она меня.
— Да вот ранец… Он забыл… — запнулся я, совсем не зная, что говорить дальше.
— Не там ли забыл, где вы сожгли дневники?
Я шел уже по дорожке сада впереди Веры Петровны, но, когда она сказала про дневники, мне показалось, что меня ударили сзади чем-то тяжелым по голове. Я даже остановился и растерянно посмотрел на нее:
— Что?!
— Ничего-ничего, ты иди, — легонько подтолкнула она меня к двери дома, — иди, а то совсем промокнешь.
Вот так я и попал в плен. А дальше было еще хуже.
Фимка сидел на стуле, посреди комнаты, как осужденный. Я знаю, когда его ругают, он всегда так сидит — скрестив ноги и низко опустив голову. Он мне говорил, что так легче сидеть, когда ругают. Можно и о чем-то своем думать: лица-то не видно. А родители воспитывать могут очень долго, они же не понимают, что ты устаешь.
Но в этот раз я сразу увидел, что он опустил голову по-настоящему, потому что боялся посмотреть на меня.
Правильно делал, что боялся, — Шестикрылый! Он все рассказал своей матери: и что мы дневники сожгли, и что еду и деньги копили, и что собрались уходить завтра. Он даже рассказал, куда мы хотели пойти!
— Ну что же ты молчишь? — допрашивала меня Фимкина мать. Она усадила меня рядом с собой на диван и все говорила и говорила…
А я как сел, так и сидел, не шелохнувшись, и молчал. Только старался, чтобы она не увидела оторванную подошву. На светлом крашеном полу поблескивала лужица — это с моих грязных ботинок натекло. Вера Петровна в аптеке работает и ужасно любит чистоту, но сейчас она так была сердита на меня, что ничего не замечала.
— Неужели ты думаешь, что вы смогли бы прожить хоть один день! Без родителей! Еще какие-то плавни, плоты, Волгу выдумали! — возмущалась она.
