Колодец и бабочка

– Габричевский ходил к какой-то ведьме – Габричевский украл кота. По-моему, связь очевидна, – со всей убедительностью, на которую был способен, сказал Сергей. – Какой-нибудь сатанинский ритуал…

– А почему для ритуала понадобился не уличный Васька, а кот из ювелирного магазина?

Бабкин напрягся и сообразил:

– Кровь еврейских младенцев заменили кровью еврейского кота.

Несколько секунд Илюшин озадаченно смотрел на него.

– А с христианскими что? – спросил он наконец.

– С христианскими кем?

– Младенцами!"

"– Да в целом неплохо всё… – Бабкин несколько растерялся от оборота, который принял разговор.

 – Растут, знаешь, первый прикорм пробуют…

– Мацу, видимо, – в тон ему сказал Макар. – Серёжа, меня твои фрагментарные знания об окружающем мире иногда загоняют в тупик. Но в одном ты совершенно прав: ворожея – это наш очевидный следующий шаг. Ну и майор Специя.

– Шафран?

– Ага. Который клялся и божился, что не имел никаких дел с Габричевским.

Глава шестая

1Наташа вернулась в аудиторию, вытерла доску и нарисовала кота. В несколько движений заштриховала манишку и легким пышным облаком обвела хвост.

Теперь глаза… Одноглазый, сказали частные детективы, и она задумалась, какой выбрать, правый или левый. Не придумала, нарисовала оба. Ушки скруглила.

Кота украл, надо же. Безумие какое-то. Хотя от Ильи всегда фонило чем-то таким… Не откровенным сумасшествием, конечно, но легкой патологией. Как сейчас говорят? Пограничник.

Кот смотрел на нее с печальным пониманием, как лев с картины в «Обыкновенном чуде». От этого льва каждый раз на душе становилось невыносимо.

Особенно в финале, когда пламя охватывало декорацию. Наташа из-за этого и песню не могла дослушать – начинала реветь. И волшебник-то сердце рвал, но бог бы с ним, с волшебником, не пропадет, а вот лев с человеческим взглядом – он пылал, и режиссер милостиво останавливал последний кадр, не дав зрителю увидеть, как он сгорит целиком.

Кота жалко, подумала Наташа.

Этим двоим она, конечно, сказала неправду. Жалела Илью, как подростка? Разве что немного. И терпела его не поэтому. А потому что иногда, когда то ли свет ложился правильно, то ли сходились какие-то мелкие подробности его образа – челка, небритость, высокий ворот свитера, – он пугающе напоминал молодого Стаса.

Голову поворачивал так же. Вытягивал губы дудочкой, прежде чем рассмеяться, – будто выбирал между свистом и смехом. Самоуверенно поглядывал на нее сверху вниз. Правда, самоуверенность у него была истерическая, похожая на крик трехлетки в песочнице: «У меня самые лучшие игрушки!» А Стас был самоуверен от избытка.