7
0Я взял всего по чуть-чуть и с трудом уместил на тарелке. Снежана не ела, почти. Вынуждая меня, как ребёнка, кормить её с ложечки.
Когда наш хирург наконец объявил, что все показатели в норме. И операция будет с утра, то Снежана весь день провела рядом с сыном. Я приносил ей в палату еду. Накупил в магазине журналов. Нашёл музыкальный канал на ТВ. Но он не добавил нам радости.
Мне так хотелось остаться с ней на ночь. Но правила были тверды! И накануне ухода, уже дотянув до того, что меня прогнала медсестра, я прижался губами к ладоням Снежаны.
— Я рядом, лапуль, я с тобой, — прошептал, ощущая, как пальцы дрожат.
Она не ответила, только объяла ладонями щёки. Щетина уже отросла, я не брился с прилёта. Подняла, заставляя смотреть ей в глаза. Они говорили без слов. Выражали немыслимый страх, что теснился в груди.
Я чувствовал то же! Но только не мог объяснить это с помощью слов. Мы так и сидели, в молчании глядя друг другу в глаза. Обвиняя друг друга. Прощая.
Никитка уже мирно спал в своей детской кроватке. Точнее, уже не в своей, а в больничной. Он не знал, что ему предстоит! А наш диалог прервала медсестра. Что вторглась непрошеной гостей.
— I'm sorry I have to ask you to leave, (Простите, я вынуждена просить вас уйти), — сурово, но сдержанно выдала на чистом английском.
Благо, что доктор наш был полиглот. И Снежана могла изъясняться на русском.
— I'm sorry I'm leaving now, (Простите, уже ухожу), — ответил я бегло и поднялся с колен.
Снежана осталась сидеть на больничной кровати. Потерянный, жалкий ребёнок. С грузом вины на руках. Я чувствовал, каким непомерно большим был для неё этот груз. Я хотел разделить его с ней! Но не мог.
— Я на связи, — кивнул на смартфон, что остался на тумбочке.
Памяти в нём было много. Снежана забила её бесконечными снимками сына. И часть фотографий пришлось удалить.
Вдруг она резко вскочила. В два шага подбежав, буквально повисла на мне, зарыдала, уткнувшись в рубашку.
— Ну, лапочка, что ты, — я погладил её по спине. Хрупкой, совсем исхудавшей. Она после родов поправилась. Но сильно сдала, когда весть о болезни Никитки из разряда простых подозрений превратилась в диагноз.
— Не уходи, останься, — умоляла сквозь всхлипы.
Медсестра, что стояла в дверях, деликатно смотрела в сторонку.
— Excuse me, can I stay? (Простите, могу я остаться?), — обратился я к ней. И как мог, показал взглядом как мы нуждаемся в этом.
Дородная женщина с кожей слегка смугловатой. Приезжая, явно. Из дальних земель. Она улыбнулась с таким сожалением, что даже без слов я услышал: «Нельзя».
«Что за дебильные правила? Садист их придумал», — злился я, гладил Снежану по волосам. Те спутались, спрятались в маленький хвостик. Казалось, что этот порог лишит нас друг друга надолго. Но что я мог сделать тогда?
— Снежок, посмотри на меня, — мягко взял её за подбородок.
