«Смерть» на языке цветов

Открыть шлагбаум, если попросят, помочь поменять колеса, зарядить аккумулятор, вот и все проблемы, которые ему приходилось решать.

Поначалу Лаврова это вполне устраивало. Здесь можно было не жить, а тупо сидеть на обочине жизни, наблюдая, как она течет мимо, поднимая и опуская шлагбаум перед другими. Ночью спать на продавленном диване, днем тоже спать, только наяву, с широко открытыми глазами, которые не фокусируются на увиденном. Да, долго Лаврова это устраивало, а сейчас вот почему-то перестало. Последнее время ему было тесно в будке.

Пользуясь весенним теплом, он практически все время проводил на улице, дыша полной грудью, закидывая голову, чтобы полюбоваться на бескрайнюю синь неба. Он как будто заново видел, узнавал, ощущал и небо, и голые ветки деревьев, и остатки грязного снега, съежившегося в тени, и крики птиц, и солнечных зайчиков, то и дело выскакивающих из зеркал проезжающих машин и по-хозяйски располагающихся на окнах будки."

"И звуки сейчас звучали как-то по-новому, и запахи Лавров ощущал острее, и краски вокруг были ярче, и струны души были настроены как-то по-другому, совсем не так, как еще месяц назад.

Ему было странно, что все эти изменения произошли с ним после смерти Веры. Не по-людски это было, не по-божески. Но с чем еще связать свое странное состояние, больше всего напоминающее невесомость, он не знал.

Вот только недавно ходил по земле, придавленный изменой жены, крушением жизни, и ноги таскал, как будто к ним были гири привязаны, а сейчас почти летает, и все трудности ему нипочем.

— Да ты, брат, влюбился, — чуть слышно пробормотал Лавров себе под нос, и, словно испугавшись, выключил лампу, погрузив будку во тьму.

 — Да-да, скажи себе правду. Ты влюбился, хотя был уверен, что с тобой этого никогда уже не случится. Поэтому и весна бьет тебе в голову, и птицы поют, и солнце светит, и аромат лилий преследует тебя повсюду.

Тяжело вздохнув, словно признавая собственное несовершенство, он снова щелкнул кнопкой и в неровном желтом свете посмотрел в мутное, изъеденное временем зеркало с помутневшей амальгамой. Из зеркала на него смотрел высокий, чуть оплывший мужик с отросшими лохмами.

Соль с перцем, как называла его поседевшую шевелюру мама. Что-то незнакомое почудилось ему в собственном отражении, и, чуть прищурившись, он понял, что именно. Растерянность во взгляде, к которой он привык за последнее время, куда-то исчезла. В зеркале отражался прежний Лавров — решительный, сосредоточенный, со стальным блеском в ясных глазах, из которых куда-то сгинула прочь мутная поволока. Нет, ему определенно шло быть влюбленным.