2
0
Денис стоял в дверях гостиной в свежей белой рубашке, с бутылкой рислинга и штопором в руке.
— Я еще не вылитый, — сказал он. — Чтобы вылить, в меня сначала нужно что-нибудь влить. За успех. Правда, мам?
Мама ничего не сказала.
Глава вторая
СЛЕДСТВЕННАЯ РАБОТА
Тиходонск, 22 августа 1995 г."
"В семь часов пролился короткий дождь, и вечер пришел в город теплый и свежий, как женщина после душа; вечер, каких в году наберется не больше десятка. Татьяна Дымкова в получасовой программе «Сегодня» говорила о двух крупных авиакатастрофах во Флориде и на Тайване, унесших жизнь девяноста с лишним человек, о мощном взрыве в доках Хайфы, где шестеро израильских рабочих оказались буквально разорваны в клочья, о тайфуне «Сайто», который мнет и крошит рыболовные суда в Японском море, — а за эти полчаса в квартирах Тиходонска было зачато не меньше полутора тысяч детей, которым суждено родиться следующей весной; и скорее всего эти полторы тысячи будут красивее и здоровее своих сверстников… Хотя вряд ли счастливее.
Горейчук тоже был не прочь забраться сейчас под тонкую льняную простыню и обнаружить там пару спелых ягодиц и грудей, и симпатичную мордашку в придачу, которая подмигнула бы ему озорным зеленым глазом.
Татьяна Дымкова, как-то виновато улыбнувшись, сказала ему на прощание: «Вот таким непростым был день 22 августа. Всего вам доброго — и до завтра».
— Пока, Тань, — промычал Горейчук.
Для него этот день и этот вечер были последними в жизни — хотя Горейчук об этом и не догадывался. В 15.40 он загнал гардеробщику в поликлинике последние три тома из жениной «Всемирной библиотеки», в 16.02 откупорил последнюю в своей жизни поллитру «Русской», в 16.45 сдал пустую бутылку в стеклотарнике и, насобирав еще мелочи по карманам, выпил в ларьке у остановки последнюю свою кружку «Жигулевского» пива.
Теперь он устал. Здорово устал.
Пошла реклама. «Дирол»: с утра и до вечера, мать вашу. Телек был старый, без дистанционного управления, а подниматься, чтобы переключить программу вручную, — нет, это было слишком.
Рвотный рефлекс у Горейчука давно сломался, водка в его желудке безобразничала, разжижала и без того худую кровь и мозги. Горейчук расстегнул брюки, попробовал стянуть их с себя. Брюки не стягивались — задница мешала.
— Тань, — позвал Горейчук, — ты еще не ушла?.. Лажа какая. Никак жопу не подниму, подсоби-ка — не в обиду, а? Танюш?..
