Песнь льда и огня. Книги 1-9

Если она только не песчаная змейка. Тогда мы поделимся с ней — по-родственному.

— Вы же знаете, у меня нет другой женщины. Только… мой долг.

Она оперлась на локоть, блестя черными глазами.

— Знаю я эту суку. Между ног у нее сухо, как в пустыне, а поцелуи точно укусы. Пусть она нынче поспит одна, а ты оставайся.

— Мое место во дворце.

— С другой принцессой, — вздохнула она. — Ты заставляешь меня ревновать — мне кажется, ты ее любишь больше. Слишком она молода для тебя. Тебе нужна женщина, а не девочка… но я могу притвориться невинной, если это тебя волнует.

— Не надо так говорить.

 — Она дорнийка, в этом все дело. Это острая пища делает их такими, говорят в Просторе, — мужчин свирепыми, женщин распутными. Перец и заморские пряности горячат кровь, она тут не виновата. — Я люблю Мирцеллу как дочь. — Родной дочери у него быть не может, как и жены. Вместо них у него белый плащ. — И мы скоро уедем в Водные Сады.

— Уедете, — согласилась она, — хотя у отца все затягивается вчетверо дольше, чем следует. Если он располагает выехать завтра, жди отъезда через пару недель. Ты будешь одинок там, в Садах. И где твои галантные речи? Кто говорил, что хочет провести остаток жизни в моих объятиях?

— Я был пьян.

— Ты выпил всего три чаши вина. С водой.

— Меня опьянили вы. Вот уже десять лет… я ни к одной женщине не прикасался с тех пор, как надел белое. Я не знал, что такое любовь, но теперь… мне страшно.

— Что же страшит моего белого рыцаря?

— Я боюсь за свою честь. И за вашу.

— О своей чести я сама позабочусь. — Она медленно обвела пальцем сосок. — Как и о своих удовольствиях. Я давно уже взрослая.

Видеть ее на этой постели, с этой лукавой улыбкой, видеть, как она играет своими прелестями… у какой другой женщины можно найти такие крупные, такие чувствительные соски? Так и хочется впиться в них и сосать до изнеможения…

Он отвел глаза и нагнулся, чтобы взять с ковра нижнее белье.

"

"— У тебя руки дрожат. Лучше бы ты успокоил их, приласкав меня. Зачем тебе одеваться, сир? Я предпочитаю тебя такого, как есть. Только в постели, без одежды, мы бываем самими собой — мужчиной и женщиной, любовниками, единой плотью. Ближе и быть нельзя. Одежда делает нас чужими. Я не люблю прятать себя под шелками и драгоценностями, и твой белый плащ — это не ты, сир.

— Нет. Он — это я и есть. Нам нужно покончить с этим, как ради вас, так и ради меня. Если нас обнаружат…

— Тебя сочтут счастливцем.

— Меня сочтут клятвопреступником. Что, если вашему отцу расскажут, как я обесчестил вас?

— Отец может быть кем угодно, но дураком он не слыл никогда. Невинности меня лишил Бастард из Дара Богов, когда нам обоим было четырнадцать лет. Знаешь, что сделал отец, когда об этом узнал? — Она зажала в кулаке простыню и прикрылась ею до подбородка. — Ничего.