Озерные страсти

Северов прошел в свой кабинет, сел за стол, автоматически посмотрел на монитор, не поняв ничего из увиденной и прочитанной на экране информации, резко поднялся, прошелся по комнате и замер, остановившись у окна.

Он сталкивался с совершенно нечеловеческими вещами, которые люди вытворяли с другими людьми, и ему приходилось видеть жуткие, дикие смерти детей и еще более жуткие жизни этих детей. И как любой нормальный человек, как мужчина, он проецировал порой эти ужасы на себя, на свою жизнь и думал, что, наверное, это хорошо, что у него нет детей, что даже на сотую долю процента не может возникнуть в жизни его нерожденных малышей возможность такого вот кошмара.

Как говорится в известном восточном изречении, которое он недавно вспоминал: «Память – дар богов, а забвение – милость». Да, но и память имеет свойство терять болезненную остроту виденных и пережитых бесчеловечных ужасов войны и геноцида. Разумеется, Антон думал о нормальной семье и хотел ее, но в какой-то момент просто принял для себя тот факт, что у него вот нет семьи и, наверное, уже никогда не будет, как и детей, – все-таки, когда тебе под полтинник, это как-то перестает быть ожидаемым, что ли.

Он настолько свыкся, сжился с восприятием своей жизни в этих обстоятельствах, что почему-то его даже не посетила мысль о том, что вполне реально и более чем возможно у них с Анной может появиться ребенок.

Он вдруг вспомнил их разговор с Ромкой.

Мальчик пришел к нему в кабинет питерской квартиры, в которой они втроем вполне уютно разместились после свадьбы, и предупредил с порога, что у него к Антону серьезный разговор и непростые вопросы. И первым делом признался:

– Я тут понял, что мне хочется называть вас папой. «Дядь Антон» мне как-то не очень нравится и не катит. Но прямо сразу перейти на «ты и папа» я, наверное, не смогу, надо будет сначала привыкнуть, – и поправился: – Конечно, если вы не против.

Антон встал, обнял и прижал к себе пацана, переживая внутри такие непередаваемые, мощные эмоции, от которых в горле комком встали слезы, перехватывая дыхание. Как всегда это было у Северова, в его жизни, в его характере, в его сути – он либо чувствовал, что это его человек, сразу, либо чувствовал, что не его, и тогда уж, как ни старайся, никакого душевного контакта не получится.

Со всей очевидностью, с первого же дня, с первого их разговора, Северов чувствовал и знал, что Ромка его человечек – вот так сразу и без каких-либо компромиссов и сомнений и необходимости присматриваться, что-то там «пожить-увидеть». Его парень.