Наследницы

Ну это и понятно — дочь художника. А это что у вас? — Геннадий показал на монтировку.

— Да так, на всякий случай. Мало ли кто в машину сядет. — Саша спрятала монтировку за спину.

— Понятно. Значит, подрабатываете?

— Бомбим, в натуре. Так, кажется, изъясняется ваша клиентура?

— A-а, все-таки узнали, Галина Васильевна.

— Хотите к нам подняться?

— Если не возражаете, с удовольствием. Холод собачий. Крещенские морозы.

— Пойдемте, Гена.

Они вошли в подъезд, Галина Васильевна вызвала лифт, обернулась к дочери.

— Саша, познакомься, это Геннадий — давнишний друг твоего отца. В те времена был студентом юрфака. А теперь, надо полагать, преуспевающий адвокат.

Они с трудом разместились в маленьком допотопном лифте. Поднимались в полном молчании. Дверь открыл Андрей.

— У нас гости, — пропустив вперед Геннадия, сказала Галина Васильевна. — Андрюшенька, мы не будем тебе мешать, пойдем на кухню. Раздевайтесь, Геннадий. Ботинки можете не снимать.

Геннадию было за шестьдесят. Плотный, небольшого роста, на голове проплешина. Взгляд открытый, манеры приятные. Поверх серого костюма в мелкую полоску, который ему шел, был наброшен ярко-красный шарф. Геннадий не без изящества присел на стул, предложенный ему Сашей, огляделся. «Ретро — мягко сказать», — подумал он. А вслух с сочувствием произнес:

— Да, не Версаль.

— Чай пить будете? — Саша загремела чашками, расставляя их на столе.

— Спасибо, не откажусь. — Геннадий откашлялся, пристально посмотрел на Галину Васильевну. — А он вам что, вообще не помогал?

— Мне неприятен этот разговор. Мы ни в чем не нуждаемся. И в вашем сочувствии тоже.

— Это не праздное любопытство, Галина Васильевна. Дело в том, что… не знаю в курсе вы или… — он замялся, будто раздумывая, сказать или нет, — Вольдемар, Владимир Григорьевич успел составить завещание.

— Завещание? — Саша, стоявшая у плиты, повернулась и удивленно взглянула на гостя. — Я об этом как-то не подумала.

— Я при сем акте присутствовал. Но не на правах адвоката, у него был свой, просто как старый друг. Завещание огласят на сороковой день после его смерти. Такова воля покойного…

Зазвонил мобильный телефон.

— Простите, это у меня. — Геннадий приложил трубку к уху. — Алло… да… ни шагу без меня. Dura lex, sed lex! Закон суров, но это закон. Все! Через час. Меня нет. Я в процессе. — Он убрал мобильник в карман. — Прошу прощения.

— Геннадий, вы хотите сказать, что полное фиаско? Так? Я угадала?

— Увы. Все отписано Вере, приемной дочери, ну и безутешной вдове, разумеется. Вам ничего. Ни вам, ни Саше, ни внуку.

— Бедный, бедный Володя.

Галина Васильевна отошла к окну. Она не хотела, чтобы посторонний мужчина видел сейчас ее лицо, на котором без труда можно было прочитать боль и страдание.