11
0А та возьми и запусти в мужа рыбий нож. С узким таким, вонючим лезвием в чешуе. Щуку фаршировала. Метнула, как и в первый раз, с индейским прищуром и попала прямо в сердце.
Он даже не охнул. Просто упал. Олеська приложила ухо к груди.
– Мам, он уже не встанет. Мертвый, кажись…
И заплакала. Потому что любила отца, как собаки безусловно любят своих хозяев. Несмотря на побои и недокорм.
Местный участковый, который освидетельствовал смерть Алтана, про нож не упомянул. Все знали, как Оболенский тиранил жену. Все знали, как он страдал падучей. «Скорая» тоже была из своих – полуродственников, полудрузей.
Участковый прижал вдову к груди и погладил по волосам:
– Поживи хоть теперь нормально. Забудь обо всем.
На похоронах Пелагейка не дрогнула ни одной мышцей лица.
– Сделай хоть вид, что скорбишь, – зашептали ей в ухо приехавшие из Сибири родственники.
– Не буду, – отрезала Палашка.
Ночью Алтан вошел в ее дверь и встал перед кроватью.
– Мертвый? – спросила она, покрываясь липким потом.
– Мертвый, – подтвердил он.
– Не ревнуешь больше? – уточнила Пелагейка.
– Убийц не ревнуют, – ответил муж.
– Кто убийца-то? – Она вжалась в пружины кровати.
– Ты.
И тут вдруг Палашка осознала, что реально убила человека.
– Да ты ж мучил меня, жить не давал, все равно бы умер, припадочный, – начала оправдываться она.
– Убила. Ты. Мужа своего. Бог не простит тебя. И партия не простит.
На следующий день Пелагейка вела уроки дрожащим голосом и каждые десять минут выбегала в туалет. Рассказала все своим подругам-учителям. Собрали съезд партийных в Оболтове и решили: Палашка оборонялась, ударила мужа в грудь кулаком, он и помер, так как был пьяный и башкой своей, штопанной, ничего не соображал.
– Ты убила.
Повели Палашку к бабке-ворожейке. Та говорит: пойдем вместе на кладбище, как будут чьи-нибудь похороны, и ты бросишь свой заплаканный платок в свежую могилу.
Так и сделали. Только ворожейка внезапно за шиворот Палашке еще и землю со снегом из нового захоронения бросила. Пелагейка завизжала, пошла вся мурашками от холода, но как только согрелась, вдруг почувствовала, что страх отпустил ее.
Легла ночью на кровать и давай ждать бывшего. Он пришел.
– Убийца ты, – говорит.
А она ему как врежет кулаком между глаз. Бестелесный Оболенский распался надвое, Пелагея же со всей дури упала на стол с его, Алтановой, бронзовой пепельницей. И вместо покойника раскроила лоб себе – прямехонько посередине.
Рану зашили, подружки поохали-поахали: надо же, мертвый, а сумел за себя отомстить! Но после этого свидания с экс-супругом не возобновлялись.
