1
0Положила их на заднее сиденье, прекрасно понимая, что никакие киндеры не заменят маленькому простуженному мальчику настоящую живую маму. Но я должна была хоть что-то сделать, хоть как-то подсластить пилюлю.
…Дома все было плохо. Сенька ревел в комнате. Сашка — на кухне.
С порога Сашка начала орать:
— Мам! Я больше не могу! Когда его уже заберут?! Ты знаешь, что он сделал?! Ты даже не представляешь!
Я действительно не представляла.
— Сань, — попросила я. — Давай сперва поставим чайник и успокоимся.
Какое там успокоимся!
— Он вывернул на клавиатуру твою «Шанель»! И теперь у нас ни «Шанели», ни клавиатуры! Я ему сто раз говорила — не лезь! А он…
И что мне прикажете делать? Отчитать Сашку? Сказать, что она должна лучше присматривать за Сенькой, и тогда все будет в порядке? Поставить Сеньку в угол и запретить ему приближаться на метр к компьютеру и к моей парфюмерии?
Я вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной. Мне было до слез жалко и Сашку, и Сеньку, и мою неразумную сестру, которая гоняется за своими мифическими любовями и в упор не видит собственного ребенка. Еще я жалела ставшего по моей милости сиротой Диму Калмыкова. И себя тоже жалела.
Ну почему, почему не бывает все просто и однозначно? Здесь — черное. Здесь — белое. Это хорошо, а это, напротив, плохо? И что мне делать, ну вот что?! Я не могу заменить Сеньке маму, не могу проводить с Сашкой столько времени, сколько мне хотелось бы, я не могу исправить свои прошлые ошибки, не могу никого сделать счастливым. Наоборот! На работе я делаю людей несчастными. В любом случае от моего решения, каким бы оно ни было взвешенным и правильным, кто-то да пострадает. И дома — то же самое, все одно и то же. Где взять сил? Если бы была жива бабушка — она бы дала мне хороший совет, подсказала, как правильно. Но бабушки нет, я одна. Я должна что-то делать и совершенно не знаю что. Вот Сашка с Сенькой смотрят на меня, думают, я взрослая, все знаю, все умею. Когда им плохо — идут ко мне, ждут, что я сделаю так, чтобы стало хорошо. Они не знают, что я — такая же, только ростом побольше. Не знают (и слава богу, не надо им знать), что в последнее время меня почти не отпускает чувство беспомощности. Я так мало могу… Почти ничего… Но если я ничего не предприму — то кто предпримет?
И я сделала единственное, что могла: поставила чайник. А потом обняла Сашку, утерла нос Сеньке и выставила на стол коробку с киндерами. Следующие полтора часа мы вытаскивали из них сюрпризы, собирали те, что сборные, хохотали, когда Сенька налепил наклейку с глазами медвежонку на попу. Моськи у моих детей были вымазаны шоколадом, время — к полуночи, про английский никто и не вспомнил, но нам было хорошо.
