Свой с чужим лицом

Шубин сдерживал ярость, гнал вперед и своих, и чужих. Они переправились через дорогу, снова брели по заснеженным открытым участкам и через час всем гуртом повалились в снег.

Люди курили, наслаждались покоем и сравнительно теплой погодой. В преддверии Нового года погода решила побаловать их. Морозы сошли к минимуму, светило яркое солнце.

Фигуранты молчали, сказать им было нечего. Мухавец слизывал кровь с рассеченной губы. Инженер Слесарев с опаской поглаживал скулу, отведавшую тяжелый красноармейский кулак. Хлебников был подавлен, сидел неподвижно, сжал ладонями виски, не поднимал глаз.

– Может, еще им добавим, товарищ лейтенант? – внес дельное предложение Толик Иванчин. – Корреспондент вообще легко отделался. Ведь это он всех накрутил.

– Так что же это было, граждане? – вкрадчиво спросил Глеб. – Вы понимаете, что своим поступком навлекли на себя дополнительные подозрения. К немцам хотели сбежать! Вот и показали свои настоящие лица."

"– Вы неправильно поняли, – пробормотал Мухавец. – Это было совсем другое. Лично я не собирался к немцам. Это даже дико представить.

– Вот те на, – заявил Федор Ванин. – Они от нас сбежали, а мы их неправильно поняли.

Разведчики вяло засмеялись.

– Нет, серьезно, мы виноваты. Сам не понимаю, почему такое произошло. Стадный инстинкт сработал, – сказал Слесарев, вдруг осекся и исподлобья уставился на Хлебникова.

– Таки бес попутал, Вениамин Георгиевич? – осведомился Глеб. – Вы подались в бега, а все остальные, ведомые стадным инстинктом, полетели за вами. Ситуация была удобная. Боец, который за вами присматривал, оказался в слепой зоне.

– Будем откровенны, лейтенант, – произнес Хлебников. – Ты подумай, пошевели мозгами, поставь себя на наше место. Допустим, ты не ошибся, один из нас и есть Амосов. Двое других вроде ни при чем, однако сутки просидели с предателем в болоте, потом еще двое суток – в землянке. Там он и склонил нас на свою предательскую сторону.

– Что за чушь? – Шубин поморщился.

– Конечно, чушь, – сказал Хлебников. – Но я знаю, что в стране происходит, за своими бравурными репортажами с полей и цехов вижу реальную картину. Хватали народ и не за такое. Стоит в органы попасть, и уже не выйдешь, дело сошьют и за решетку упрячут. Ты это должен знать, поскольку человек неглупый, хотя и молодой. Пусть и ошибся ты с Амосовым, нет тут такого. Но все равно нас закроют, будут пытать, требовать признаться в том, чего мы не делали. В итоге скорый суд, расстрел, в лучшем случае – смерть в лагере.

– Вы не сгущаете, Вениамин Георгиевич? Не возводите ли в систему отдельные ошибки?

– Да иди ты, лейтенант, со своими отдельными ошибками! – Журналист побледнел, задрожала губа, обросшая щетиной. – В тридцать седьмом семерых из нашей редколлегии забрали.