8
0Открой, Тань!"
"Любашина открыла, но Эльвиру внутрь и не подумала пустить, а протиснулась в дверь и остановилась перед ней. Исхудавшая, с чуть косыми глазами, она вызывающе смотрела на Шестакову снизу вверх. Истрепанная мятая рубашка на Таньке была надета задом наперед, и ткань обрисовывала выпуклые соски на маленькой груди. Синие трико пузырились на коленях, и Эльвира с брезгливостью подумала, что соседка всегда проявляла поразительную безалаберность в одежде.
– Чего тебе? – хрипло спросила Любашина, тревожно поглядывая на дверь, за которой спал ребенок, и по привычке кусая нижнюю губу.
– Таня, я тебе пирог принесла. Угощайся.
И протянула блюдце с пирогом. Танька не раздумывала ни секунды:
– Лучше детей своих накорми! Я в твоих подачках не нуждаюсь.
– Точно! – не сдержалась Эльвира. – Все, что тебе надо, ты сама возьмешь!
Танька прищурилась, хотела что-то сказать, но тут в комнате захныкал младенец, и она повернулась к Эльвире бесстыже обнаженной тощей спиной, на которой сиротски болтались незастегнутые полы рубашки, и закрыла дверь перед ее носом.
Шестакова постояла, дожидаясь, не откроют ли снова. На тарелке у нее лежал кусок пирога, но Эльвира ощущала себя так, будто сама пришла за милостыней. «А милостыни-то и не дали!» Она усмехнулась одним ртом, и в глазах ее не было ни веселья, ни даже насмешки.
Коридор на первом этаже вдруг показался ей длинным, невероятно длинным, а загустевшая темнота, едва разбавленная слабым светом лампочки, бесконечной. Аромат пирога словно растворился в запахе пыльного коридора, деревянных стен, сквозняка, обтекающего голые ноги, несущего с собой выстуживающий холод зимней ночи. На тарелке лежал не пирог, а муляж – увядший, съежившийся, и во взгляде Эльвиры мелькнуло слабое удивление: о чем она думала, когда несла свое подношение Татьяне? Кто согласился бы взять эти объедки? Даже «драная кошка» отказалась от них…
Она увидела себя со стороны: красивая белокурая женщина, похоронившая мужа, оставшаяся с четырьмя детьми, которых она родила не столько потому, что дети приносили ей счастье, сколько потому, что это оказалось неожиданно легко… Роза как-то бросила в упрек, что она рожает как кошка, – это было почти правдой, и оттого Эльвира разозлилась, стала доказывать, что роды давались ей тяжело, завелась и в очередной раз поскандалила с сестрой. Это было неумно. Выяснять отношения с Розой было то же самое, что скандалить с непослушным ребенком. К тому же Эльвира всегда могла подчинить ее своей воле, и этим все их споры и заканчивались: поначалу Роза сопротивлялась, могла и захныкать, но после сдавалась, полностью признав правоту Эльвиры.
