Некровные узы

Впервые я видела Алекса без его обычной сдержанности. Сейчас он походил на сорвавшееся с цепи животное, которое наслаждалось долгожданной свободой. Он вколачивал меня в жёсткий пол, так что позвонки стирались в кровь, и копчик саднило, а мои тело и душа воскресали с каждым его движением. Все эти полные боли и отчаяния две недели куда-то исчезли, растворились. Был лишь он во мне, его горящие глаза без намёка на равнодушие, безумные и честные."

"— Я мог бы сжать твою шею, — он сомкнул руку на горле, — и выжать из тебя каждую каплю крови, пока её совсем в тебе не останется. Но тогда тебя не станет, — на сотую, самую памятную долю секунды, в его взгляде промелькнула беспомощность. — А я без тебя не могу.

Закрыв глаза, он прижался ко мне поцелуем, и я ему ответила. Ответила со всем жаром, болью, тоской и своей отчаянной, такой неправильной любовью. Сжимала его плечи, бормотала слова любви, царапала ягодицы, умоляя любить меня снова и снова.

Мы катались по полу, яростно целуясь и растворяясь друг в друге, два потерянных одиноких человека, которых судьба свела вместе ложью и жестокостью, и которые должны ненавидеть друг друга, но по какой-то причине не могли.

Глава 31

После визита к отцу у меня не было сил ехать на учёбу, и я попросила Эйба отвезти меня домой. По выражению моего лица отец понял, что я знаю всё. В его же глазах я нашла подтверждение, что каждое слово, сказанное Алексом, было правдой. Мой отец, действительно, повинен в чудовищной смерти его брата, и в том, что испортил ему жизнь. И он брал взятки. Об этом я спросила его в лоб, и то как он опустил глаза, и задрожали его губы, стало для меня тем самым болезненным «да».

Слёз не было совсем. Вместо меня их выплакал отец. Он цеплялся за мои руки и говорил, что хотел оградить меня от грязи, что хотел воспитать меня лучшим человеком, чем был сам. Что любит, и умоляет простить. Его слова оседали на коже и никак не могли проникнуть внутрь. Человек, сидевший передо мной, был мне незнаком. Я привыкла считать отца оплотом спокойствия, честности и мудрости, а этот мужчина, с трясущимся подбородком, шмыгающий носом, и лихорадочно цепляющийся за мои пальцы, нисколько на него не походил. Но когда он поднял на меня покрасневшие глаза и произнёс: «Ты только не ненавидь меня, дочка», что-то острое резануло грудь. Так живо, что в носу защипало, и стало тяжело вдохнуть. Перед глазами вдруг промелькнула вся моя жизнь: папа катает меня на моих первых качелях. Меня тошнит, потому что вестибулярный аппарат никудышный, и он на руках он тащит меня, бледную как мел, в ближайший супермаркет и скупает все сладости. Обнимает после вручения дипломов об окончании средней школы, и говорит, что гордится мной, хотя мои оценки далеко не самые лучшие.