3
0
Видимо, это тоже часть злой реальности.
– А при чем тут Антон? – не понял я.
– Он же колготки носит!
– И что?
– Так гомики делают. Они вообще как девочки. Понятно?
Меня это разозлило. Я хотел ответить ей, что знаю об этом побольше ее, потому что мои папы любят друг друга, но они не носят колготок, и у нее глупые, неправильные представления о таких, как они. Однако стало бы только хуже, поэтому я промолчал.
Позже, за столом, когда мы ели торт, речь снова зашла об Антоне. Лена рассказала маме, что на днях его окунули головой в унитаз.
– Он вышел с мокрыми волосами, красным лицом и все равно продолжал улыбаться!
– Бедный мальчик, – похихикала Ленина мама. – Такими темпами он каким-нибудь маньяком вырастет.
И еще раз похихикала. Другие дети подхватили этот смех. Я не понял: что тут смешного?
Тогда я впервые смутно почувствовал, что на самом деле взрослые – не гарант защиты. Что они не всесильные, не мудрые, не всемогущие. И если они не посчитают нужным, они не защитят тебя, маленького, ни от чего.
Хуже было только понимание того, что иногда взрослые и есть источник угрозы."
"На следующий день после Лениного дня рождения я пришел в школу и увидел, что у Антона вместо лица какой-то раздутый переспелый помидор с синяками и кровоподтеками. Вживую я такого раньше никогда не видел, только в кино у актеров, но родители говорили, что это просто грим и все не по-настоящему. Но теперь-то по-настоящему?
Все косились на Антона с какой-то опаской. Пошутить над ним больше никто не решался, даже Илья молчал.
Инна Константиновна, зайдя в класс, сразу увидела лицо Антона.
– Что случилось? – спросила она.
Антон улыбнулся своей привычной наивной улыбкой, в ту минуту особенно жутковатой, и сказал:
– Представляете, Инна Константиновна, я вчера шел, поскользнулся и упал лицом на лед. Я такой неуклюжий…
Да, он всегда так говорил. Такими длинными, полными предложениями, которые неестественно звучали бы даже из уст взрослого. Иногда он использовал в речи причастные обороты и очень редкие выражения. А бывало, его сочинения хвалили наравне с моими, и я ощущал между нами негласную конкуренцию.
Услышав его слова, Илья гоготнул с последней парты:
– Ха-ха, дебил кривоногий!
Казалось, какой-то барьер, запрещавший смеяться над Антоном, рухнул. Все мы чувствовали, что случилось что-то ненормальное, нехорошее, противоестественное, но когда мы услышали официальную причину, это ощущение прошло. Насмешки и обзывательства снова обрели законность.
После уроков меня обычно забирал Слава, если только мы с Леной не шли к ней домой (она жила прямо напротив школы). В тот день он ждал меня на выходе из класса.
– Что с лицом у Антона? – сразу спросил он.
– Упал на лед.
Тревога за Антона уже покинула меня.
