Дни нашей жизни

– Тут с обратной стороны классная работа…

– Значит, ее тоже переписывай.

Сочинение не вместилось на одну страницу и заходило на второй лист.

– Мне тогда придется вырвать два листа, – сказал я.

– Да. И два с конца, потому что они все равно не будут держаться.

– Тогда тетрадь станет совсем тонкой! – возмутился я.

Лев приблизился ко мне. Светила только настольная лампа, и его тень нависала надо мной так, будто вот-вот поглотит. А еще я подумал, что он ударит меня.

– Тогда будешь переписывать всю тетрадь, – сказал он.

Когда он вышел, я наконец-то смог расплакаться. Рыдая, я яростно вырывал листы ненавистного сочинения, комкал их и бросал под стол. Я понял, что мне действительно придется переписывать всю тетрадь – хотя бы потому, что от моих резких движений скрепляющие ее скобы совсем расшатались.

Когда я, заплаканный, сел переписывать все с самого начала, в комнату зашел Слава. Я сидел спиной к двери, поэтому, когда она со скрипом открылась, сначала вздрогнул от страха – подумал, что это Лев вернулся. Но я различаю их по шагам.

– Уходи! – буркнул я ему через плечо, не оборачиваясь.

Славу я не боялся.

– Я хочу прочитать твое сочинение, – сказал он.

– Я его выкинул!

– Куда?

– Никуда!

Он прошел к столу и присел возле моего стула – начал доставать скомканные листы. Затем принялся разворачивать их в поисках сочинения. В какой-то миг он затих и перестал шуршать – видимо, нашел.

Мне было все равно, что он скажет. Даже если тоже начнет ругаться – плевать.

– Это очень хорошо, – наконец сказал он.

– Нет. Это плохо!

– Это нельзя никому показывать, но это хорошо.

– Выкинь его!

– Не буду. Я его сохраню.

– Зачем?

– Буду перечитывать, когда стану старым. Сидя в кресле-качалке у камина.

– Надеюсь, что без него, – съязвил я.

Слава ничего не ответил. Он поцеловал меня в макушку и вышел из комнаты вместе с моим сочинением.

А меня охватило злое, яростное вдохновение. Я был счастлив написать новое сочинение. Злорадно я рассказывал, что у меня только один папа, что его зовут Слава и что люблю я только его.

Перед тем как лечь спать, я специально оставил тетрадь открытой. Пускай зайдет утром и прочитает.

Дракулито-вампиреныш

После того случая с сочинением я решил, что больше никогда не буду первым разговаривать со Львом. Если сам что-нибудь спросит – я отвечу, но первым ни за что не заговорю. Вообще. До самой смерти. Я твердо решил. И никогда больше не буду называть его папой.

Сейчас это кажется забавным детским возмездием, но хватило меня надолго. Я в самом деле перестал к нему обращаться, а в диалоге со Славой, если речь заходила о Льве, вместо «папа» говорил «он». Даже если из контекста было не ясно, кого я имею в виду, я бы скорее умер, чем пояснил, что говорю про папу.