2
0
– Сколько время?
– Начало второго.
– Сколько?! Не может быть!
Иван посмотрел на часы. Точно. Он и не заметил, как пролетели два часа… Нет, не пролетели – просто исчезли! Будто кто-то вырезал их ножницами из киноленты его жизни.
– Что ты такой странный, как мешком ударенный? Сидишь и пялишься на этот перстень еще увлеченней, чем на свои стилеты!
– Да нет, ничего… А почему вы сказали, что его на палец надевать нельзя?
– Была когда-то давно одна история… Найди при случае Марью Спиридоновну, расспроси… Пойдем, я есть хочу!
Выйдя на улицу из затхлого холодного подвала с его казематной тишиной и мистической аурой, они оказались в другом мире.
Они неспешно двинулись по Дворцовой набережной. Ярко светило солнце, дул легкий свежий ветерок, по Неве плыл прогулочный теплоходик «Москвич», гудели моторы машин, в основном тоже «Москвичей», и грузовиков. «Побед» было меньше, а «Волг» и вообще – раз, два, и обчелся. На углах тетки в условно-белых халатах продавали с передвижных тележек газированную воду.
Музейщики прошли несколько кварталов. Столовая располагалась в здании бывшей церквушки, которую в свое время обезглавили, снеся купол, внутри поставили перегородки, а стены покрыли толстым слоем масляной краски. Со временем краска кое-где вздулась и осыпалась, и в эти прорехи стали проступать лики святых, воздетые вверх руки, помятые крылья архангелов… Пережевывая шницель, наполовину состоящий из панировочных сухарей, Иван крутил головой, отыскивая все новые и новые места, откуда, как запрещенное шило из идеологического мешка, проглядывала символика великой веры.
Киндяев поймал его взгляд. Он с привычным отвращением жевал резиноподобные макароны по-флотски. И по-своему истолковал мысли молодого человека.
– Что, неуютно? И вчерашним борщом пахнет, и еда невкусная… Зато весь обед на сорок семь копеек. С компотом и хлебом. Потому-то мы сюда и ходим. Компот тут, кстати, вполне приличный.
– Да я не об этом думаю.
– А о чем?
Иван, несмотря на атеистическое воспитание, думал, что негоже срубать с храмов купола и замазывать библейские фрески, многие из которых имеют художественную ценность. Нецивилизованно это. Не по-людски. Но столь опасные мысли следовало тщательно скрывать. И он ответил по-другому:
– Об этом перстне. Как он мог так сохраниться?
– Да очень просто! – сказал Николай Петрович. Он покончил с макаронами и теперь ел хлеб, запивая компотом. – Это не украшение для повседневной носки.
