2
0Он протянул руки с растопыренными пальцами и стал делать пассы над больным местом, бормоча себе под нос самые обычные слова:
– Выгони болезнь и исцели тело… Выгони болезнь и исцели тело…
И снова с перстня сорвалась то ли искра, то ли молния, пациент вздрогнул и тут же воскликнул:
– А ведь действительно, все прошло!
Он быстро оделся и протянул юноше золотую мину[14].
– Я Бенцион Бен Ариф, секретарь первосвященника, если понадоблюсь, ты меня найдешь!
Мар-Самуил не возвращался, и Кфир принял всех, кто стоял в очереди. Причем всем полегчало, и все ушли довольными.
– Это тебе, о не по годам мудрый юноша! – сказал он, склоняясь в поклоне и протягивая курицу Кфиру. – Ты свершил истинное чудо! Смотри!
Он выпрямился, раскрыл рот и оттянул корявым пальцем щеку. Вместо черного полуразрушенного корня из челюсти торчал крепкий белый зуб.
– Не рассказывай об этом никому! – предупредил Кфир. – А то заклинание перестанет действовать и он опять заболит!
– Но я уже рассказал, – огорчился Боаз.
– Скажи, что пошутил. Иначе все станет, как было!
Выпроводив благодарного Боаза и заперев дверь в дом, он поднялся на второй этаж. Мар-Самуил сидел за столом и что-то писал. На ученика он демонстративно не обращал внимания. Но связанная курица закудахтала, и Учитель недовольно повернулся.
– Ты опозорился и понял, что ничего без меня не можешь? – выпалил он заранее заготовленные слова.
Но тут же увидел курицу и протянутую пригоршню монет, поверх которых лежала золотая мина. Столько он не зарабатывал и за год!
– Что… Что это?
– Это твой дневной доход, Учитель! – почтительно произнес Кфир.
– Хорошо, что ты это понимаешь, мальчишка! – он ловко сгреб все монеты. – Но тебе, конечно, еще рано вести самостоятельный прием. Хотя я буду разрешать тебе работать под моим руководством…
– Спасибо, Учитель! – почтительно поклонился Кфир.
– А курицу отнеси Деборе! – распорядился Мар-Самуил.
Когда он передавал курицу служанке, их руки встретились.
– Сегодня я не запру свою дверь и буду ждать тебя в полночь, – то ли эти слова послышались юноше, то ли их действительно произнесли пухлые, чуть шевельнувшиеся губы.
Но он все время вспоминал их, когда, раскинувшись на своей лежанке и заложив руки за голову, лежал без сна, рассматривая невидимый во мраке низкий потолок, все трещины и разводы которого были ему известны.
