Музейный артефакт

Подушка была влажной от пота, он пропитал и длинную ночную рубашку. Чего ждать от хаурвата[56], кроме пекла, знойных песчаных бурь и головной боли?

«Кстати, этот месяц должен быть посвящен целительству и милосердию, – мысленно усмехнулся великий визирь. – Что ж, сегодня я кое-кого исцелю и без милосердия не оставлю своих верных подданных…»

Визирь дважды хлопнул в ладоши, и в дверях появился черный, как смоль, слуга с серебряным тазом в руках. Следом шла девочка, она несла кувшин. Сколько ей? Десять лет, одиннадцать? Слишком юна, но недозрелый персик лучше перезрелой груши.

Она досталась визирю во время последнего похода по усмирению восстания в провинции. Бунт быстро подавили, а предводителя и двух его сыновей казнили. Три головы доставили в шатер визиря в травяном мешке. В старшей он узнал местного правителя, тот недавно приезжал с отчетом и произвел приятное впечатление. Низам аль-Мульк поинтересовался: действительно ли он руководил бунтовщиками? Но командир конной сотни только развел руками:

– Трудно сказать. Но в любом случае он отвечает за свою провинцию.

И добавил:

– Там три его жены и дочь.

"

"– Покажите.

Жены визиря не заинтересовали, а вот девочку он забрал себе. У него было много наложниц, но сознание того, что он тискает в мокрой от пота постели совсем юную дочь своего подчиненного, добавляло ощущениям остроту, как перец мясу.

Низам аль-Мульк не ел много за завтраком. Сытная пища расслабляла его, клонила ко сну, лишала энергии и решительности. Поэтому он выпил лишь пиалу чая со свежей ароматной лепешкой и направился в тронный зал.

Вскоре он, в шитом золотыми нитями халате, чалме с огромным изумрудом и с перламутровыми четками в руках, занял свое место на мягких подушках под богатым шелковым балдахином.

Чернокожие рабы тут же принялись обмахивать его опахалами из страусиных перьев, а склонившийся в поклоне старший писарь негромко напомнил, что его высочайшую особу уже более двух часов дожидается визирь Саид аль-Кутуз.

– Что ж, пусть войдет, – усмехнулся аль-Мульк. А про себя подумал: «Этот гордец всегда считал себя равным мне. Посмотрим, как он будет держаться сегодня…»

Вошедший меньше всего напоминал гордеца.

Это был уже немолодой, согбенный горем человек, он утратил сановитую осанку и, несмотря на богатые одежды, производил впечатление жалкого просителя-простолюдина. Подойдя ближе, он тяжело опустился на колени, извлек из складок халата туго набитый кошелек и положил у ног великого визиря. Потом бросил на него взгляд и стал поспешно снимать с пальцев драгоценные перстни.

– Не надо, Саид. Разве деньгами можно искупить вину твоего сына? Аллах свидетель, я расстроен так же, как ты.