3
0
О чудесном морском берегу, на котором ни разу не был, о теплых ласковых волнах, в которые не пришлось окунаться, о красивой девушке, такой, которую никогда даже не держал за руку… Не о босявке, не о шалаве, а о настоящей, порядочной, умеющей любить… Пусть родит ребенка, и обязательно сына, Валерия! В честь Антиквара, царствие ему небесное… Он бы воспитал огольца, отдал в институт, чтобы выучился на искусствоведа. И сидели бы они с Валерием на пляже в полосатых шезлонгах, разговаривали о сарматских фаларах, о римских монетах первого века, о короне Ивана Грозного… А все бы слушали, разинув рты, и завидовали… Может, Валерий бы докопался, сколько стоят те бесценные фалары, за которые он, по молодой глупости, оттянул срок.
«Впрочем, нет, что за глупости! – одернул он себя. – Воровское дело не для Валерия! Он будет ученым и эту корону вполне официально примерит на какой-то их сходке, или банкете, как там они называются? Может, он и тот перстенек фартовый найдет, разгадает его тайну и напишет книгу…»
В Ленинград он приехал утром второго дня, быстро перебрался на пригородный вокзал, около часа трясся в электричке, глядя в окно, где сквозь стволы сосен проглядывали домишки маленьких поселков.
Сверяясь с адресом в смятой бумажке, он вышел на разбитой платформе Монино, спустился по бетонной лестнице с выкрошенными ступенями, узкой тропинкой прошел через сосновый бор.
– Блатным привет, бродягам здрасте! Сколько лет, сколько зим!
У него было треугольное лицо, большие, широко расставленные глаза, широкий лоб и острый подбородок.
– Хватит кривляться, Шут! – отстраняясь, сказал Студент. – Веди к пахану!
– Что, студент, не весел, голову повесил, или снова двойку получил? – пропел Шут.
Его напарник встал, открыл калитку.
– Давайте в дом, по-быстрому, пока участковый не срисовал!
Это был широкоплечий хмурый урка, полная противоположность приятелю. На голову выше Шута, он напоминал каменную статую.
