Вишня во льду

Было ровное, гудящее в ушах пламя, которое не обжигало, а лишь грело, разливая тепло по всему телу, до кончиков пальцев, до аккуратных розовых пяток Елены, которые Дорошин с умилением держал в ладонях, щекотал своим дыханием. Ее руки, настойчивые, требовательные, но при этом мягкие и ласковые были везде. Он умирал под этими руками, растворяясь в неведомом до этого блаженстве.

Елена не казалась ни слишком опытной, ни чересчур требовательной, ни бесстыдной. Она была именно такой, какой и должны быть любящая и желанная женщина, получающая удовольствие от всего, что происходит с ее телом, и способная доставить удовольствие в ответ.

Важно было не то, что Дорошину было с ней хорошо, а то, что им хорошо друг с другом, и ночь, вдруг подарившая им обоим надежду на счастье, все не кончалась. Все длилось и длилось удовольствие, в котором они парили, сплетясь телами, и казалось, не будет этому конца.

Когда Дорошин в очередной раз очнулся, в комнате уже начинало светать.

– Как ты думаешь, мы живы? – спросил он у Елены, которая в ответ лишь промычала что-то нечленораздельное из его подмышки. – Лена, ты знаешь, а я есть хочу. Как ты думаешь, это признак того, что мой организм встал на скользкий путь выздоровления?

Она хихикнула, оценив шутку, и тут же начала деловито выбираться из постели, оглядываясь в поисках своей одежды.

– Ты куда? – Он вдруг испугался, что она сейчас оденется и уйдет.

– Жарить яичницу. Я тоже проголодалась. Витя, можно я надену халат Марии Викентьевны? А то одеваться полностью долго и бессмысленно, все равно я потом обязательно снова разденусь, – на этих словах Дорошин опять покраснел, – а в твоей рубашке я щеголять ни за что не буду. Не выношу пошлости.

– Халат Марии Викентьевны? А он тут есть? – потрясенно спросил Дорошин.

– Конечно, висит в прихожей в шкафу. – Елена засмеялась. – Нет, каков хозяин, не знает, что есть, а чего нет в его доме?!

– А ты откуда про это знаешь?

– Вик!!! Мария Викентьевына в Новый год доставала его, чтобы вымыть посуду. Не хотела запачкать праздничную блузку, в которой пришла в гости.

– Ты можешь надеть, что хочешь. Хотя я бы предпочел, чтобы ты осталась так, как есть.

– И жарила яичницу в чем мать родила?

– Это была бы самая вкусная яичница на свете, – сообщил Дорошин и, наблюдая за ее передвижениями по комнате, облизал губы, – хотя я не уверен, что у тебя бы получилось ее дожарить.

Елена выскочила в коридор и вернулась уже в халате. Дорошин тут же испытал что-то сродни сожалению, переходящему в удовлетворение. Есть действительно хотелось. Откинувшись на подоткнутую под спину подушку, он, чтобы отвлечься от мыслей о Елене, совершенное тело которой от него отделяли лишь несколько шагов и кусок сатина, взял телефон и залез в Интернет."

"– Елена.