Вишня во льду

Ну почему, почему из всех людей на земле именно Елена Золотарева вызывала у него стойкие ассоциации с детством, с любящей крепкой семьей, которой у него потом так и не случилось, как он ни старался?

Ее распущенные русые волосы казались в лунном свете серебряными нитями. Он протянул руку и потрогал их кончиками пальцев, густые, шелковистые, мягкие.

– А ты похожа на луну, – сказал он. – Но я не сразу это понял. Только сейчас.

– А мое имя происходит от слова «селена», – засмеялась она. – Так греки называли лунный свет. Так что если тебе хотелось быть оригинальным, то у тебя не получилось."

"– Я не хочу быть оригинальным. Я хочу… – Он внезапно охрип от разгорающегося внутри всепожирающего пламени, от яростности которого отступала даже болезненная слабость. Дорошин откашлялся и, понимая, что она сейчас уйдет, все-таки бросился с головой в манящий его омут, в котором отражалась переливающаяся серебром лунная дорожка. – Я хочу тебя.

– Ты в этом уверен? – Она не испугалась, как он думал, а наоборот, придвинулась ближе, наклонив к нему лицо с блестящими глазами, казавшимися без очков еще больше, еще глубже. – У тебя еще есть время подумать, Вик. Но ты должен знать, что если сейчас не сбежишь, то второго шанса у тебя не будет. Я тебя предупреждала, со мной нельзя переспать один раз. Я слишком серьезная. Это тяжело.

– Уверен. – Дальнейшая жизнь в этот миг казалась Дорошину прямой и ясной. В ней не было тупиков, опасных закоулков и безответных вопросов. И как он только не увидел этого раньше? – Я совершенно точно уверен, Лена. И в тебе, и в себе.

– В твоей жизни не будет никакой Ксюши Стекловой. И вообще никаких Ксюш. Никогда. – Голос ее зазвучал резче, в нем словно появилась угроза. – Потому что, если это случится, я тебя убью. Вот просто убью, и все! Я не дам тебе ни малейшего шанса меня унизить.

– В моей жизни не будет Ксюш, и я никогда тебя не унижу, не обижу и не сделаю больно. – Дорошин, напротив, заговорил шепотом, притянул ее к себе требовательным, очень мужским жестом, лишающим сопротивления.

Она замолчала, послушно прижалась к его большому сильному телу, уткнулась носом в шею, засопела, устраиваясь поудобнее в его объятиях. Дорошин губами нашел ее губы, а рукой грудь под тонким, не очень новым свитерком. Грудь оказалась именно такой, как он любил. Идиот, а он еще считал, что у нее нет груди! Он ошибался, впрочем, как и во всем, что было связано с этой женщиной.

Как-то незаметно они оба оказались без одежды, под одним одеялом, вскоре отброшенным за ненадобностью. В том, что происходило между ними, не было стыда, неловкости, игры или вины.