6
0Как такое случилось? Маркус всегда был другом Дэниела, а нее ее. Или, точнее, в первую очередь другом Дэниела, а уж потом – ее. Не то чтобы…
Гонория остановилась. У нее уже кружится голова.
А, какая разница! Маркус наверняка об этом и не думал. Возможно, он даже был в бреду. Возможно, он даже ничего не вспомнит.
И можно ли это назвать поцелуем? Все произошло очень, очень быстро. И значит ли что-нибудь вообще поцелуй, если целующий (он) безумно благодарен целуемой (ей) и, вероятно, даже чувствует себя в долгу?
Она, в конце концов, спасла Маркусу жизнь. Поцелуй отчасти даже закономерен."
"Кроме того, Маркус сказал: «Прости меня». Считается ли поцелуй поцелуем, если целующий извинился?
Гонория думала, нет.
И все же она совершенно не хотела с ним разговаривать, и когда миссис Уэдерби сообщила ей, что Маркус все еще спал, когда она его навещала, Гонория решила поспешить и успеть, пока он не проснулся.
Дверь в спальню все еще была немного приоткрыта, и Гонория очень медленно открыла ее пошире. Немыслимо, чтобы в таком доме, как Фензмор, скрипели петли, но слишком осторожной быть нельзя. Просунув голову в щель, она заглянула внутрь, посмотрела на него и…
Он повернулся и посмотрел на Гонорию.
– О, ты проснулся! – слова слетели у нее с языка, как чириканье ошеломленной птички.
Черт.
Маркус сидел в кровати, по пояс укрывшись одеялом. Гонория с облегчением заметила, что он наконец в ночной рубахе.
Он показал ей книгу.
– Я пытался читать.
– В таком случае не буду тебе мешать, – быстро проговорила она, хотя, судя по интонации, его попытки пока не увенчались особым успехом.
Потом она присела в реверансе.
В реверансе!
Почему она сделала реверанс? Никогда в жизни Гонория не приседала в реверансе перед Маркусом. Она кивала ему и даже слегка сгибалась в коленях, но, Господь свидетель, он бы покатился со смеху, если бы она присела в реверансе. Вполне возможно, он и сейчас смеется. Но Гонория убежала, не дождавшись его реакции.
Тем не менее, встретив мать и миссис Уэдерби в гостиной, она могла совершенно честно сказать, что навестила Маркуса и нашла его весьма бодрым.
– Он даже читает, – поведала им Гонория абсолютно обыкновенным тоном. – Хороший знак.
– Что он читал? – вежливо спросила мать, наливая Гонории чаю.
– Эм… – Гонория моргнула, не в силах вспомнить ничего, кроме темно-красной кожаной обложки. – Я, честно говоря, не обратила внимания.
– Нам, вероятно, следует принести ему побольше книг, – заметила леди Уинстед, передавая Гонории чашку. – Осторожно, горячо, – предупредила она и продолжила: – Невыносимо скучно лежать в кровати. Говорю по своему опыту. Я была прикована к постели четыре месяца, пока вынашивала тебя, и три месяца – пока вынашивала Шарлотту.
– Я не знала.
