Точно как на небесах

– Как мы поступим с поездкой в Брикстен? – спросила Сесили, но миссис Ройл пребывала в глубокой задумчивости. Глаза ее были прищурены, губы – плотно сжаты. Сесили выразительно кашлянула и чуть повысила голос: – Мама?

– Идея по-прежнему хороша, и мы не оставим ее, – неожиданно громко и напористо произнесла миссис Ройл, слегка оглушив Гонорию.

– Значит, мы приглашаем студентов? – обрадовалась Сесили.

– Я думала о Грегори Бриджертоне, – с готовностью вставила Сара, – и о Невилле Бербруке.

– Прекрасный выбор. Оба принадлежат к достойным семействам. – Миссис Ройл промаршировала обратно к бюро, достала несколько листов кремовой веленевой бумаги [3] и быстро пересчитала их. – Я сию же минуту напишу приглашения. Все, кроме одного. – Она взяла верхний лист из стопки и протянула его Гонории.

– Прошу прощения? – Гонория сделала удивленное лицо, хотя отлично поняла, что имела в виду миссис Ройл. Просто не хотела признавать это.

– Вы пригласите лорда Чаттериса. Как мы планировали. Не на весь прием, только на один день. На субботу или на воскресенье, когда ему будет угодно.

– Мама, ты не находишь, что предложение должно исходить от тебя? – засомневалась Сесили.

– Нет, лучше от леди Гонории, – заявила миссис Ройл. – Ему будет куда труднее отказаться, ведь их связывают давние дружеские отношения. – Она шагнула вперед и вручила-таки бумагу Гонории, после чего добавила: – Разумеется, мы с ним добрые соседи, не думайте, что это не так.

– Да, конечно, – пробормотала Гонория. Ей больше нечего было сказать. И делать – тоже нечего. Она печально взглянула на веленевый лист. Но тут ей неожиданно улыбнулась удача. Миссис Ройл расположилась за бюро, следовательно, у Гонории просто не оставалось иного выхода, как удалиться в свою комнату и написать приглашение там.

Таким образом, никто, кроме Гонории – и Маркуса, разумеется, – не узнал, что в ее послании говорилось:

«Маркус!

Миссис Ройл поручила мне пригласить тебя в Брикстен на ближайшую субботу или воскресенье. Она планирует небольшой домашний прием с участием четырех известных тебе девиц и четверых молодых джентльменов из университета. Умоляю, не соглашайся. Ты там замучаешься, а значит, и я тоже замучаюсь, потому что меня будут беспокоить твои мучения.

С искренней преданностью и проч.

Гонория».

Иной джентльмен, очевидно, счел бы такое «приглашение» вызовом и немедленно принял бы его. Но Маркус – нет. В нем Гонория не сомневалась. Он мог быть каким угодно – высокомерным, мрачным, суровым, – но только не мелочным. Маркус не пожелает терпеть неудобства единственно ради того, чтобы доставить ей неприятности.

Да, иногда он отравлял ее существование, однако, в сущности, был хорошим человеком. К тому же здравомыслящим.