3
0
Я протираю стакан бумажной салфеткой и, убедившись, что все чисто, наливаю в него немного воды.
— Как ты получил доступ к нему?
— Я купил его.
— Правда?
— Он была выставлен на продажу по выгодной цене, а мне нужно было собственное жилье за пределами особняка, поэтому я купил этот коттедж.
— Ты не мог купить квартиру или что-то в этом роде? Наверняка твоя семья может себе это позволить.
— Квартиры — это скучно. Я предпочитаю открытое пространство.
— С аурой призраков, жуткими ночными существами и готической атмосферой.
— Где еще я смогу охотиться на тебя? — он ухмыляется из своего бокала, и мне хочется выколоть ему глаза.
— Мы можем не говорить об этом?
— Почему нет?
— Серьезно, перестань отвечать на мои вопросы другими вопросами.
— С чего бы это?
— Фу. Этот урод.
Он наклоняет голову в сторону моего нетронутого блюда.
— Ешь.
— Я не голодна.
— Ты не ела всю ночь, значит, должна быть голодна"
"— Откуда ты знаешь...? Погоди-ка, ты опять за мной следил?
Он режет свою еду, и хотя и не отвечает мне, я уверена, что следил.
Значит ли это, что те небольшие всплески страха, которые я испытывала в течение недели, были реальными? Но это невозможно.
Я знаю, потому что Анни рассказала мне.
Часть меня радуется, что он в безопасности. Я бы не смогла простить себе, если бы он пострадал от пожара.
Но я все еще ненавижу его методы.
— Преследование — это преступление, ты знаешь.
— Только если это доказано.
— Что?
— Преследователь становится преступником только тогда, когда его ловят. Кроме того, я предпочитаю называть это расспросами.
Я сжимаю пальцы вокруг посуды и смотрю на него.
— Откуда мне знать, что это не отравлено?
— Я прямой человек. Если бы я хотел убить тебя, то сделал бы это более жестокими методами.
Мой рот открывается. Я всегда знала, что Джереми принадлежит к преступной организации, но это первый раз, когда я полностью осознала это.
— А что, если ты накачал меня наркотиками, чтобы овладеть мной?
Он проводит указательным пальцем по ободку своего бокала, вперед-назад, в загадочном ритме, словно пытаясь загипнотизировать меня.
— Это веселее, когда ты не спишь. Как еще я услышу твои стоны, дыхание и, самое главное, крики?
Мне должно быть плохо, и так и есть, но в то же время меня вводит в транс тонкое изменение его тона и выражения лица, когда он произносит последнее слово. Его голос становится глубже, а в его обычно холодных глазах вспыхивает знакомая искорка.
Такое же выражение было у него, когда он прижал меня к палубе, пока мне не стало некуда бежать.
