8
0"
"Тиффани вздрогнула, словно канатоходец, вдруг почувствовавший, что на другом конце ударили палкой по верёвке. Она осторожно, капля по капле, утихомирила поток боли.
— Так я о чём, — продолжала сиделка, — не стану отрицать, ему и впрямь становится лучше, но хотелось бы мне знать, в чём источник этой целительной силы?
— Вероятно, в ваших молитвах, госпожа Лоск, — кротко отозвалась Тиффани и с удовольствием отметила, что лицо сиделки исказилось от ярости.
Но госпожа Лоск была толстокожа как слон.
— Мы должны быть уверены, что не якшаемся с тёмными демоническими духами. Лучше немножечко помучиться от боли в этом мире, нежели страдать вечность!
В горах стоят лесопилки на водяном двигателе, оснащённые громадными циркулярными пилами. Пилы вращаются так быстро, что видно лишь серебристую смазанную кляксу в воздухе… пока какой-нибудь забывчивый растяпа не потеряет бдительность, и тогда диск становится красным, а в воздухе идёт дождь из отрезанных пальцев.
Сейчас примерно так ощущала себя Тиффани. Ей необходимо сосредоточиться, а эта женщина болтает как заведённая, а боль только и ждёт, чтобы ведьма на краткий миг утратила бдительность. Ну что ж, ничего не попишешь… Тиффани швырнула болью в подсвечник у кровати. Тот разлетелся вдребезги, свеча полыхнула пламенем; Тиффани поспешно затоптала огонь. И обернулась к потрясённой сиделке.
— Госпожа Лоск, безусловно, всё, что вы говорите, чрезвычайно интересно, но в общем и целом, госпожа Лоск, мне безразлично ваше мнение о чём бы то ни было. Я не возражаю, чтобы вы тут оставались, госпожа Лоск, но то, что я делаю, очень трудно и опасно для меня, особенно если что-то пойдёт не так, и против этого я решительно возражаю, госпожа Лоск. Уходите, госпожа Лоск, или оставайтесь, но главное — заткнитесь, госпожа Лоск, потому что я только-только начала и боли мне предстоит забрать ещё очень много.
Госпожа Лоск грозно воззрилась на неё.
Тиффани в свой черёд одарила её особым взглядом, а если ведьмы в чём и навострились, так это в особых взглядах.
Дверь за возмущённой сиделкой захлопнулась.
— Говори потише — она подслушивает у двери, — раздался голос барона. Вот только разве это голос? — надтреснутый, срывающийся; повелительные интонации в нём слышались еле-еле, и каждое слово словно умоляло, чтобы хватило времени для следующего.
— Простите, сэр, но мне нужно сосредоточиться, — объяснила Тиффани. — Здесь ни в коем случае нельзя ошибиться.
— Конечно. Я помолчу.
Забирать боль — дело опасное, трудное и изматывающее, но до чего же отрадно было видеть, как посеревшее лицо старика оживает на глазах. Кожа уже слегка порозовела и набирала упругость по мере того, как всё больше боли вытекало из барона через Тиффани в новый невидимый шарик, парящий над её правым плечом.
