Перегрин

Сидел ростовщик на низкой трехногой табуретке с большой кожаной подушкой на сиденье, старой, потресканной, свисающие углы которой были похожи на высохшие, ослиные уши, в тени лавки, в которой торговал благовониями его близкий родственник, судя по носу лишь немного меньшему. Перед Магоном Карфагенянином стоял столик, расчерченный параллельными линиями, которые использовали в той же роли, что и проволоку на счетах, двигая по ним камешки или мелкие монетки.

— Господин преторианец хочет взять в долг? — спросил он, обращаясь к Гаю Публию Минуцию.

Видимо, у моего бывшего сокамерника на лице написано на финикийском языке, что быть в долгах, как в шелках, для него естественное состояние.

— Господин военный моряк хотел бы дать тебе в рост небольшую сумму, — сказал я на финикийском языке.

Если бы я вдруг залаял, ростовщик удивился бы меньше. Он долго пялился на меня, пытаясь угадать национальность и откуда знаю его родной язык. Так и не решил этот ребус, после чего поскреб холеным ногтем указательного пальца поклеванную бульбу своего выдающегося носа.

— Я беру в рост под одну шестидесятую в год. Это значит… — начал он нудным тоном учителя, которого тупые ученики достали уже так, что не осталось сил злиться на них.

— Под одну шестидесятую облапошивай римлян, а мне будешь платить одну двадцатую, и так мало только из уважения к твоей хорошей репутации, — перебил я.

Судя по ухмылке торговца благовониями, от запаха которых у меня уже кружилась голова, сказал я именно то, что следовало.

Магон Карфагенянин тоже вроде бы улыбнулся, по крайней мере, у уголков глаз собрались морщинки, и произнес смирённо:

— Каждый имеет то, что заслуживает. Я заслуживаю одну пятидесятую, и так много только потому, чужестранец, что ты говоришь на моем родном языке.

Я продемонстрировал еще и навыки ведения азиатского торга, обозвав Магона Карфагенянина сыном ишака на его родном языке, выслушал ответные оскорбления, уточнил его родословную до предка-собаки, то есть назвав сукиным сыном… В общем, мы провели несколько интересных минут, после чего согласились на одну тридцатую в год. Я передал ростовщику золотые монеты на сумму тысяча сестерциев, которой, как меня заверили, хватит, чтобы выкупиться у нумидийцев или галлов и рассчитаться с посредником, а он вручил мне кусочек пергамента, на котором черными чернилами было написано, что Магон Карф взял у меня эту сумму в рост под одну тридцатую накануне ид восьмого месяца в год консулов Сервия Сульпиция и Марка Аврелия, и был черный оттиск перстня в виде бычьей головы и буквы «М».

Календарь у римлян замысловатый, без бутылки не разберешься.