Перегрин

Приберегу эту возможность на крайний случай, а пока послужу за хорошие деньги на триреме. Тем более, что я теперь мог уволиться в любой момент, а потом вернуться. Для перегринов дверь была открыта только на выход. За какое-нибудь преступление можно было вылететь из вспомогательного войска или флота и уже никогда не восстановиться, потерять все выслуженные годы.

— Диплом об окончании службы по контракту получишь завтра утром. Тогда и подпишем контракт на службу центурионом на триере, — сказал Гней Ноний и поинтересовался: — Какой римский номен хочешь взять? Или оставишь свой?

У римлян с родовым именем все просто — можешь брать любое. Обычно вольноотпущенники берут номен своего хозяина. Поскольку к моему освобождению от продолжительной службы на военном флоте поспособствовал Квинт Сервилий Цепион, я решил «породниться» с ним.

— Пожалуй, в честь своего благодетеля поменяю номен на Сервилий, а преномен оставлю свой, — сказал я.

На следующее утро командир базы вручил мне три прямоугольные, величиной с ладонь, тонкие, бронзовые пластинки с дырочкой вверху и внизу, соединенные нитками в ленту, на которых было вычеканено: «Флотский диплом дан воину-моряку (имярек) за доблестную службу до завершения срока ее…». Всё, теперь я полноправный гражданин Римской республики! Это, конечно, не так круто, как гражданин Рима, но все равно дает много преимуществ. Одно из них — в любое время подписать или разорвать контракт на службу в римской армии или флоте. Причем я могу делать это столько раз, сколько захочу и сколько захотят принимать меня. И сделал. С Гнеем Нонием мы подписали контракт, по которому я становлюсь центурионом триремы «Беспощадная» с годовым окладом двадцать четыре тысячи сестерциев.

Ганнон Стритан не стал скромничать, сразу сознался, что именно он похлопотал за меня:

— Во время перехода в Рим мы обедали с Квинтом Сервилием Цепионом. Он рассказал, что будет добиваться гражданства для тебя, вот я и попросил, чтобы тебя назначили на мою трирему. Надоели мне эти плебеи, выслужившиеся в центурионы, но так и не научившиеся вести себя прилично за столом. К тому же, с тобой можно поговорить об искусстве.

Ганнон Стритан был страстным любителем греческого театра и поэзии. Как положено образованному человеку этой эпохи, знал наизусть «Илиаду», «Одиссею» и несколько трагедий, о чем постоянно напоминал собеседникам, цитируя греческих классиков. Я так много наизусть не помнил, но вставить строку из греческой классики тоже мог, чего вполне хватало, чтобы слыть образованным человеком. Еще в двадцатом веке я понял, что достаточно знать по паре цитат из самых известных произведений, чтобы эстетствующие недоучки принимали тебя за своего.