0
0Ты уж не подводи старика, а то мне за тебя холку свою собственную подставлять неохота, своя, не у дяденьки…
— Кузьмич, в натуре…
— Верю, милый. Только отчего это у нее на чистой тельняшечке грязная пятерня отпечатана? Вы бы хоть ручки блудливые мыли поутру… Кто? — в голосе, определенно принадлежавшем пожилому человеку, прорезался металл. — Ну что, я вас уговаривать буду?
— Ну, я потрогал чуток…
— Мишенька, сокол мой, — металл вновь сменился елеем. — А объясни-ка ты этому обезьяну заморской породы орангутан, что если хозяин сказал «этак», то и быть должно этак, но уж никак не «так»…
Х-хэк! Судя по звукам, кому-то влепили увесистую плюху, может, даже не голой рукой. Кто-то рухнул, застонал-заскулил, сдерживая вопли, давясь.
— Нар-роды… — грустно произнес Кузьмич над самым ухом Мазура. — Сколько вам ни объясняй, что гнилой Запад силен дисциплиной, все по рассейскому обычаю гнете… Толенька, ты его убери с глаз моих, пока я не осерчал окончательно, в кандидаты его не назначил…
Слышно было, как ушибленного торопливо уволакивают.
— А поехали, пожалуй что, — произнес Кузьмич. — Усадите-ка дорогих гостей на повозку со всем вежливым бережением…
Мазура подняли, повели вперед. Почти сразу же он ткнулся животом во что-то похожее на шлагбаум. И догадался — край телеги.
— Ну, лезь, — подтолкнули его. — Чего корячишься?
Мазур, не шелохнувшись, бросил:
— Колпак снимите.
Колпак и не подумали снять — но несколько рук подхватили его, дернули вверх и не особенно грубо опустили на сено, под которым угадывались доски. Короткое ойканье Ольги — и Мазур почувствовал ее рядом. Кто-то причмокнул, вожжи хлопнули по лошадиному боку, и повозка тронулась, чуть подпрыгивая на невысоких ухабах.
Судя по дыханию и случайным прикосновениям, кроме Мазура с Ольгой на телеге сидели еще двое-трое мужчин. От них пахло хорошим одеколоном, ненашенской туалетной водой и послабее — неповторимым, въевшимся в подсознание за долгие годы ароматом ружейной смазки. Колеса определенно на резиновом ходу — очень уж мягко идет повозка."
"Все молчали, только возница порой покрикивал на лошадь порядка ради. Когда прошло минут десять, Мазур решился:
— Кузьмич, а Кузьмич!
— Чего тебе, голубь? — почти сразу же отозвался над самым ухом уже знакомый голос — спокойный, чуточку усталый.
— Колпак бы снял.
— А что, невтерпеж?
— А кому понравится?
— Охо-хо… Колпак, конечно, можно и снять, дело нехитрое. Только ты уж, голубь, давай без глупостей. Побежишь еще, а ребятки по тебе и пальнут сгоряча, бегущий — мишень азартная… Жену молодую вдовушкой оставишь посреди тайги. Да и куда тебе бежать, сам подумай… Ты глаза зажмурь, чтобы с отвычки светом не резануло.
Мазур зажмурился. Грубая ткань поползла вверх по его лицу.
