Моя особенная девочка. Я тебя нашел

На душе скребут нотки предательства, и я не знаю, можно ли поделиться этим новым чувством с отцом. Между Ириной Дмитриевной и моим папой явно что-то происходит, но они всячески делают вид, что это не так, а я боюсь влезть и все испортить.

Мы только беремся за новый учебник, решив к физике больше не возвращаться, и в комнату входит лечащий врач Макса. Нам обоим становится дурно от его визита не в свое отделение.

Первая мысль: «Что-то случилось!».

Мужчина поднимает вверх ладони и улыбается.

— С ним все хорошо. Мне сказали, что вы здесь и я решил подняться. Пойдемте со мной.

Ирина Дмитриевна поднимается с моей кровати, разглаживает ладонями тонкие бежевые брюки.

— А я? — тихо подаю голос с кровати.

— И ты, Анечка, — улыбается врач.

Я не такая плавная, как Ирина Дмитриевна. Я пулей слетаю с кровати, влезаю в тапочки и делаю вид, что вот меня совсем не шатает и слабости нет. Так, пол чуть качается под ногами, но это сейчас пройдет.

В лифте нервно цепляюсь за руку Ирины Дмитриевны. Когда доходит, что сделала это машинально, хочу отдернуть. Женщина не дает, крепче сжав мою ладошку в знак поддержки.

Оглядываемся по сторонам.

Мы точно не на первом этаже и идем явно не в реанимационное отделение.

— Его перевели в палату? — Ирина Дмитриевна ровняется с врачом.

— Перевели, но это не все хорошие новости на сегодня.

Врач толкает дверь одной из палат. Одиночная, как и моя. Макс лежит на кровати с перебинтованной головой и загипсованными ногами.

— Привет, семья, — улыбается и вяло машет нам ладонью. — Вы такие прикольные цветные пятнышки, — тихо смеется Максим.

— Он видит? — выдыхает его мама.

— Пока силуэты, частично цвета и свет. Наш специалист дает очень хороший прогноз на восстановление.

Если не будет стрессов, через неделю зрение полностью вернется. Стопроцентным будет уже вряд ли, но видеть он точно будет.

— Уиии!!! Макс!!! — мчусь к нему обниматься, пока взрослые разговаривают.

Он весь пропах лекарствами и стрижка у него теперь модная. Волосы на затылке сбрили под миллиметр, но он у меня все равно самый лучший, самый красивый и невыносимо любимый.

Наклонившись к его уху, шепчу ему об этом. Он обнимает одной рукой, крепко прижимая к себе. Так хорошо. До слез! Я стала через чур сентиментальной в последнее время.

Из меня влагой выходит все невысказанное и наболевшее. Все, что невозможно уместить в простые слова.

— Не реви, заноза, — смеется Максим. — Все нормально. Я же обещал, что все будет хорошо.

— И сдержал слово, — шмыгаю носом. — А за то, что бороться за себя перестал, я тебя потом прибью, когда выйдешь отсюда. Понял?! — шиплю на него.

— Мне просто все время было темно и холодно. Наверное, я устал от этого состояния, — так же тихо, чтобы не слышала мама, признается он. — Прости. И холод я теперь ненавижу.