3
0
Не отрываясь от него, Настя подпрыгнула, уцепилась руками и ногами, повисела на нем и медленно съехала обратно.
– Я не люблю целоваться, – сказал он, когда пришлось перевести дыхание, – и никогда не любил.
– Это заметно, – согласилась Настя.
– Нет, правда.
– Правда заметно.
Он отстранился и посмотрел на нее:
– Я… плохо целуюсь? Неприятно?
Она засмеялась и сунула руки ему под майку.
– Ты дурак. Я шучу. У меня тоже есть чувство юмора.
– Нет у тебя никакого чувства юмора. Он поймал в ладонь ее затылок, притянул к себе ее лицо и очень близко посмотрел в глаза – зеленые и серьезные.
Нет. Она не может быть ни в чем замешана. Она не должна быть ни в чем замешана.
– Не будем больше целоваться? – спросила она, и он поцеловал ее.
Будь оно все проклято – этот дом, толпы родственников и расследование, которое она затеяла!
В дверь деликатно постучали, и Настя шарахнулась от него, бессмысленно тараща глаза. Когда Муся вошла, она усиленно протирала пыль с торшерной ноги.
– Мы там уже мыли, Насть, – сказала Муся, – впрочем, лишний раз помыть никогда не помешает.
– Что это вы уборку затеяли? – спросил Кирилл, просто чтобы сказать что-нибудь и перестать таращиться на Настину попку, обтянутую шортами.
– Я решила, что здесь нужно навести порядок после… бабушки. – Настя разогнулась и обвела кабинет глазами, как будто увидела в первый раз. – Мне не хочется, чтобы везде лежали ее вещи и чтобы их все хватали, смотрели, обсуждали. Лучше убрать. И еще я решила перенести сюда компьютер. Здесь удобнее работать, чем в спальне.
– Насть, фотографии куда?
Кирилл посмотрел – Муся в обеих руках держала целую стопку увесистых плюшевых и кожаных альбомов.
– Положи пока на диван. Я не знаю, куда. Наверное, в книжный шкаф, в нижнее отделение. Влезут они туда?
– Сейчас посмотрим.
Кирилл сел на кожаный диван и наугад открыл один альбом.
Молодой мужчина в военной форме смотрел куда-то вдаль орлиным взором. И еще он, немного постарше, за обширным, как колхозное поле, письменным столом. Вокруг была невозделанная пашня – кучи бумаг и нелепых пузатых телефонов. На этой фотографии он выглядел озабоченным и очень человечным, может быть, потому, что не старался придать лицу орлинор ныпажгние.
– Это дед, – сказала Настя издалека, подошла и присела рядом, – это сорок пятый год, он только демобилизовался. А это уже сорок восьмой. Видишь, какой грустный? Наверное, уже знал, что его посадят.
Грустный? Кирилл посмотрел на желтую фотографию. Нет, он не грустный. Человек на фотографии был чем-то озабочен, причем решительно озабочен, словно ему предстояло сделать трудный выбор.
– А это Яков. Он и вправду был красавец, прав Владик, черт бы его…
Подошла Муся и тоже стала смотреть.
