Флеш Рояль. Соната для Бетховена

Торт Максим привез из столицы, их все любят, эти воздушные торты с лесными орехами, цветы он счел неуместными, конверт с ежемесячной суммой послужит лучшими цветами.

Дверь открыла довольно молодая еще женщина с такими родными большими глазами, больше ничего общего в них не было, разве что еще рост. Женщина разглядывала его какие-то доли секунды, а потом отошла в сторону, широко распахивая дверь.

— Здравствуйте, Максим. Проходите, раздевайтесь, тапочки возьмите на полке.

— Здравствуйте, Ксения Олеговна, — он отдал ей торт и остановился у порога, — мне нужно с вами поговорить.

— Ксюш, кто там? — послышалось из комнаты.

— Это наш Максим, мама, приехал нас проведать, — крикнула в ответ Ксения Олеговна и объяснила Максу: — У мамы плохо со слухом, так что вы ей кричите. Мы сейчас попьем чай, потом отправим бабушку спать и тогда поговорим. Раньше мы от нее не отделаемся. Или вы голодны? У меня есть жаркое и оладьи, вы же с дороги, можно я вас покормлю?

А он за одно только «наш Максим» готов был ждать прямо здесь в прихожей, сколько понадобится. Похоже, его Динка пошла совсем не в мать — будь она хоть на треть такая же вдумчивая и рассудительная, ему было бы во сто крат легче.

Он не стал отказываться от ужина, потом они втроем пили чай, Галина Константиновна все порывалась надеть на Макса носки, потому как «пол холодный, мальчик простудится, что ты себе думаешь, Ксения». Макс сдался и надел носки, и вообще ему нравилось, как общаются между собой мать и дочь, как подтрунивает над ними обоими эта оказавшаяся достаточно бойкой и острой на язычок старушка. И понимал, что его девочке было в кого такой уродиться.

Наконец, Галина Константиновна начала клевать носом, и дочь увела ее в комнату. А затем вернулась, и Макс начал рассказывать. Он ничего не пытался скрыть или приукрасить, разве что не упоминал то, о чем никому знать не следовало. Говорить было тяжело, порой язык просто не поворачивался, особенно когда Ксения Олеговна встала, отошла к окну, и он видел, как она смахивает ладонью бегущие по щекам слезы.

Иногда ему казалось, она вообще развернется и задвинет ему чем-нибудь по башке, лично он бы в отдельных местах своего повествования так и сделал.

— Бедная моя девочка, — прошептала Ксения Олеговна, в который раз вытирая щеки.

— Если вы меня выгоните взашей, я вас пойму, — сказал Макс."

"— И вы перестанете быть отцом моего внука? — усмехнулась она, вернулась за стол и скрестила перед собой руки.