0
0
Лариса Викторовна настолько испугалась, что не сумела выдавить из себя ни звука. Глафира покачалась перед окном, потом подняла правую руку. Сверкнули длинные острые ножницы.
Лариса завопила…
– Чушь собачья, – ледяным тоном заявил Сергей Петрович, – в саду никого нет.
И тут раздался довольно громкий стук в стекло.
– Мама! – взвизгнула Клара и задрожала.
Анна, сильно побледнев, спряталась за меня. Кузьминский, сжав губы, решительно подошел к подоконнику, снова распахнул окно и громко сказал:
– Это ветка. Качается от ветра и задевает стекло.
Лариса Викторовна рухнула на кровать и заколотилась в рыданиях.
– Хватит, – поморщился хозяин.
– Дайте ей коньячку, – посоветовала Маргарита.
– Ты считаешь спиртное панацеей, – Анна не упустила случая уколоть сестру, – сейчас сбегаю за валокордином.
– Коньяк – лучшее средство от всех печалей, – заявила Маргарита, обнимая Беллу.
– Тебе видней, – ядовито заметила Анна, – кто у нас в наркологической клинике валялся.
С этими словами она ушла.
– Я лежала в кризисном диспансере, – возмутилась Маргарита, – лечилась от нервного переутомления!
Было очевидно, что сестры не способны провести вместе и десяти минут, чтобы не поссориться. Но сейчас я даже радовался такому повороту событий: пусть уж лучше ругаются, чем орут от страха.
– Ладно, – устало подвел итог Кузьминский, – пора спать.
Нестройная цепочка домочадцев потянулась к лестнице.
– Все-таки глотни «Хеннесси», – посоветовала напоследок Маргарита.
Лариса Викторовна громко шмыгнула носом и ничего не ответила.
Я пошел было в кабинет, но меня остановил Сергей Петрович:
– Иди спать, Ваня.
– А как же вор?
– Он сегодня, наверное, не придет.
– Может, лучше покараулить?
– Нет, завтра.
Я не стал спорить. В конце концов, Сергей Петрович платит мне деньги, следовательно, ему и заказывать музыку.
Я прошел в свою комнату и рухнул в койку. Ноги были свинцово-тяжелыми, голова гудела, словно пивной котел. Никогда раньше я так не уставал, хотя, если вдуматься, сегодня ничего особо трудного не делал. Весь день просидел, читая газеты и журналы, изображал работу. У Норы мне порой не удается даже вздохнуть, хозяйка заставляет меня мотаться двадцать часов кряду по городу. Но все равно такой усталости не бывало.
Я закрыл глаза и почувствовал, что кровать вращается. Пришлось распахнуть глаза. Отвратительное ощущение головокружения исчезло. Наверное, дело не в количестве проделанной работы, а в атмосфере, которая царит в доме. У Норы, несмотря на ее вздорный характер, светлая аура. А у Кузьминских на вас что-то давит – черное, неприятное, какое-то предчувствие беды, скорого несчастья.
Я повернулся на правый бок и попытался заснуть. Да вы, Иван Павлович, оказывается, истерик.
