0
0Насчет свидетеля невиновности очень неубедительно, типичная ерунда.
– А где взять адрес Степаниды?
Нора покраснела.
– Ваня, надо хоть изредка шевелить извилинами! Позвони Ванде Львовне, она его точно помнит.
Глава 29
На следующий день утром я приехал на Таганку и принялся колесить по старомосковским улицам. Удивительное дело, центр города, совсем недалеко шумит вечно переполненное Садовое кольцо, а тут тишь да гладь, больше похоже на какой-нибудь провинциальный городок, чем на Москву.
Невысокие дома, покрытые облупившейся желтой штукатуркой, стояли буквой «П», во дворе наблюдалась совсем уж патриархальная картина. Дядька в мятых спортивных штанах и грязной майке колотил палкой по вытертому, когда-то красному ковру, висевшему на железной палке, прикрепленной между двумя деревьями. Давно я уже не встречал людей, выбивающих половики дедовским способом.
Во времена моего детства такая перекладина имелась и в нашем дворе, и зимой, когда ударял морозец, жители массово чистили паласы снегом.
Сейчас почти у всех имеются пылесосы, но, видно, этот дядька жил по старинке. «Бах, бах, бах», – разносилось по двору.
Я огляделся, увидел в противоположном углу скамейку, на которой тосковала старушка с детской коляской, и решил провести разведку боем.
Я приблизился к лавке и спросил:
– Разрешите присесть?
– Не куплено место, – буркнула старушка.
– Устроился бы там, чтобы вам не мешать, но пыль очень летит!
Старуха оживилась:
– Ну не урод ли?
– Кто? – решил я поддержать разговор.
– А Шурка, – кивнула бабка в сторону мужика, – пропил все из дома: и пылесос, и телевизор, и радио. Теперь вона, руками бьет!
– Ковер-то уцелел, – улыбнулся я.
– Да кому он нужен! – воскликнула старуха. – Ему лет, как мне, скоро тыща исполнится.
– Быстро время летит, – покачал я головой.
– Жизнь прошла, – грустно сообщила бабулька, – а я ее и не заметила, летит, летит, ошалеть можно! Все меняется.
– Вовсе не все, – я решил подобраться к нужной теме, – вот в этом дворе ну просто как во времена моего детства. Хоть кино про шестидесятые снимай!
Бабуля подняла на меня голубые выцветшие глаза.
– Из наших будешь? Не припомню тебя! Звать-то как?
– Иван Павлович Подушкин.
– Олимпиада Тихоновна, – церемонно кивнула собеседница, – старая совсем стала. Ты из какой квартиры-то?
– Я не отсюда, здесь мои подружки жили, Рита и Аня, маму их звали Степанида, может, встречались с ней?
Олимпиада Тихоновна тоненько засмеялась:
– А то нет! Сто раз на этой лавочке сиживали, кофты плели. Вязать Степанида любила, да и я в молодости рукодельницей была. И сейчас бы могла, только глаза не дают, вижу плохо совсем. Вечно она, покойница, на девчонок жаловалась: не слушаются, грубят.
