6
0Иваныч его в пару с Максом поставил, чтобы размялись, поработали в спарринге. Только там не бой вышел, а тупое избиение младенца.
Я не выдержал. Вмешался. Не смог смотреть.
Под предлогом помощи увел Кирова в крытый зал, где боксеры обычно тренируются, но тогда там пусто было. Взял тренировочную макивару и заставил его отрабатывать удары.
Снова и снова.
Снова и снова.
До пота. До изнеможения.
До слез. До мата.
До того момента, пока не лопнет гнойный нарыв, который в его взгляде пульсировал.
Сначала Лешка бычил. Делал «на отвали» и молчал. Но не сбегал. Отрабатывал приемы.
Я давил. Намеренно. Заставлял жестить, не быть солохой.
Он злился. Бил резче. Стирал пот со лба и снова работал ногами и руками. Удивительно, как на хер меня не посылал, я ж нарывался, конкретно… но не посылал. Гнев выплескивал, агрессию и продолжал.
Сколько мы тогда по времени эту его ледяную плотину кололи, не знаю, не засекал. Семь потов сошло явно. И с него. И с меня.
Но не суть.
Не зная причины срыва парнишки, я все равно хотел ему помочь. Достучаться. Не дать замкнуться в себе, не позволить сгореть изнутри и на горячую голову наделать глупостей.
То, что Лешка все же заговорит – предположения у меня были. Не зря ж его выматывал до состояния мокрой тряпочки. Но то, о чем он в итоге заговорил – меня порядком вышибло из колеи.
Проблемы оказались нихера не детские.
Киров всего то пошел в гости к другу, с которым договорился резаться в приставку, но так и не дошел. Друг жил по соседству с близкой подругой мамы, тетей Светой. Когда Алешка ее увидел, сначала обрадовался, хотел поздороваться.
Не успел.
Женщина была занята: обнималась с мужчиной. Целовалась. Так страстно к нему липла, что лицо мужика сначала было не разобрать. И только когда тетя Света отстранилась и потянула кавалера за руку в подъезд, Алешка понял, почему тот кажется ему знакомым.
Отца сразу не признал. Или, что вернее, до последнего не хотел верить. Правда, семейная машина и госномер, сомнений не оставили. Сергей Борисович собственной персоной.
Тут, перед ним.
Вместе с маминой подругой.
Обжимается. Слюнями делится и в дом к ней идет.
В четырнадцать лет про пестики и тычинки уже никто не шутит.
Вот такой пздц."
"И мир рушится. И авторитеты пересматриваются. И родные становятся чужими.
И такой раздрай в душе, что хоть на крик ори. А поделиться не с кем.
И маме не скажешь. Потому что мама – это мама. Любимая. Родная. Единственная. Ее нельзя обижать.
А отца очень хочется… обидеть и избить за предательство. Но опять же мама. Она не поймет, расстроится. А расстраивать маму – это финиш.
