Запретная нота

Зачем Грейс рассказывать матери, что она встречается с этим парнем? Что, чёрт возьми, происходит?

Я хочу немедленно достать телефон и написать ей сообщение, но отец следит за каждым моим движением.

Машина останавливается.

Она стоит прямо возле скалы, где я поцеловал Грейс той ночью.

Место не упускается из виду. Я вижу красную глину, большие камни и опасный обрыв, который не ведёт никуда, кроме воздуха, а затем скалистой гибели. При свете это место выглядит ещё более пустынным и угрожающим.

Папа ничего не делает без скрытых мотивов.

Эта поездка на машине.

Жуткая тактика запугивания.

Все тщательно продумано.

Словно отрепетировав это, папины головорезы вылезают из машины. Двери захлопываются, и на нас наваливается тяжёлая тишина.

Что-то хрустит, усиливая напряжение.

Я вижу, как отец перекладывает какой-то предмет с левого бока на правый. Это коричневый конверт.

Моя неповрежденная рука остаётся неподвижной на коленях.

— Давай. — Отец протягивает конверт. — Открой его.

Я бросаю на него взгляд.

Отец поднимает конверт и пихает его в мою сторону, настаивая, не говоря ни слова.

Кладу его на колени и правой рукой отклеиваю вкладку. Глаза отца не отрываются от меня, как будто он чего-то ждёт.

Как только переворачиваю конверт, из него вылетает куча фотографий.

По моей коже начинают бегать мурашки.

Это я и Грейс на танцах. Качество снимков зернистое, и тот, кто их делал, скорее всего, снимал через стеклянное окно в двери, но это точно Грейс.

Мои губы на её шее, а она страстно хватает меня за волосы. Следующая фотография — Грейс в классе, голова откинута назад, рот открыт в блаженстве, а я исчезаю под её юбкой.

Кто-то шпионил за нами.

Я поднимаю глаза на отца и бросаю на него взгляд, в котором читается ад.

— Тебе действительно следует обращать больше внимания на свое окружение, когда ты трахаешь учительницу, Зейн. Если ты не можешь делать правильные вещи, то хотя бы делай неправильные вещи хорошо.

Я сжимаю фотографии так крепко, что они сминаются.

Кожаное кресло шумит, когда отец наклоняется ко мне.

— Тебе понравилось, сынок? Быть извращенцем? Нарушать правила?

Мои ноздри раздуваются.

— Теперь, когда ты повеселился, пришло время последствий. — Отец берёт фотографию и пихает её мне в грудь. — Я говорил тебе, что из-за этой штуки в штанах у тебя когда-нибудь будут неприятности, но ты никогда не слушаешь, Зейн. Наверное, это моя вина, что я думал, что ты сможешь вести себя лучше, если тебя предупредят.

Его слова бьют по мне, каждое из них словно острый коготь впивается в мою плоть. Мой первый инстинкт — броситься на отца, но я просто держу кулак у бока и смотрю на него.

Уголок его губ подрагивает. Он смотрит на мои сжатые пальцы, а затем снова встречает мой взгляд.