«Волос ангела»

«Выстрелить? Нет, с ходу сбить, рукоятью кольта врезать по голове, вот он и пригодится, тяжелый кусок железа!»

— Руки! Брось оружие! — мужчина поднял наган, направив его ствол в грудь бывшего жандарма.

«Ах, он сам вооружен. Черт, не увидел сразу в запале. Нет, ты стрелять не будешь, я тебе живой нужен», — и Невроцкий прыгнул вперед.

Жестокий удар, нацеленный в голову, прошел мимо — худощавый ловко увернулся.

Невроцкий, отскочив назад, нажал на курок. Но вместо выстрела раздался сухой щелчок.

«Осечка? Дьявол, кончились патроны! Осталась еще одна обойма, но когда перезарядить? Почему противник не стреляет? Тоже нет патронов или действительно я им так нужен живьем? Ну, тогда держись!»

Бывший ротмистр, поудобнее перехватив увесистый кольт, снова размахнулся.

Неожиданно увидел лицо худощавого мужчины совсем рядом со своим. Не успев удивиться, отчего так произошло, почувствовал, как острая боль в солнечном сплетении разом перехватила дыхание, складывая его помимо воли пополам. И тут же словно тупое тяжелое бревно ахнуло в челюсть.

Невроцкого разогнуло от страшного удара в подбородок.

Земля у него в глазах повернулась, и ее словно резко выдернули из-под ног…

Окончательно Алексей Фадеевич пришел в себя только в камере. Тщательно ощупав непослушными, дрожащими пальцами свою челюсть, все еще болевшую от удара, убедился, что она цела. Во рту было горько и сухо, ломило в боку, голова казалась совершенно пустой и странно звонкой.

Словно в тумане, разорванном на клочья порывами ветра, в памяти пронеслись короткая схватка в сыром овражке, заросшем кустами бузины; люди с оружием, которые буквально волокли его к машине; какие-то пустые, тягостные формальности в тюремной канцелярии, где он не понимал из-за непрекращающегося гула в голове даже половины тех слов, что ему говорили.

Было только желание, чтобы все наконец оставили его в покое. Потом гулкие лестничные марши, мрачные коридоры, лязг замка на двери камеры, захлопнувшейся за ним так, словно отрубили все, что было до нее.

Он вскочил, как слепой шаря руками по стенам, обошел одиночку, в бессильной злобе царапая штукатурку ногтями. Конец, всему конец! У-у, проклятие!

Скотина Базырев будет и дальше спокойно жить, смотреть на голубое небо, улыбаться красивым женщинам, вкусно есть, в удовольствие пить, сладко спать в нормальной постели.

А он, что ждет его? Серое утро, отделение солдат, построенное с винтовками к ноге… Или они делают это по-другому?

Невроцкому захотелось завыть, катаясь по полу, раздирая на себе одежду, исходя в истошном, зверином крике от первобытного страха смерти, которая теперь казалась осязаемой, зримой, подходящей к нему все ближе с каждой минутой.