0
0Вспомнился допрос нэпмана Кудина и его рассказ о том, как ему предложил скупить краденое золото давний, но совершенно случайный знакомый, с которым они, еще до революции, вместе ехали в одном вагоне поездом Москва — Петроград.
Странная история, очень странная: Кудин уверял, что не помнит, как звали знакомого, — давно все было, но тот его нашел в Москве сам, заявившись однажды к нему в магазин. Нэпман припомнил, что давний попутчик вроде как называл себя юристом — еще тогда, в поезде. Теперь же, придя в магазин, он представился Александром Петровичем и предложил выгодную сделку.
О том, чем сейчас занимается этот человек, Кудин не расспрашивал — зачем ему знать лишнее, купцу товар нужен, а не пустые слова. В этом ему, пожалуй, можно верить, здесь он изложил свое незыблемое купеческое кредо. Да все равно еще работать и работать с Кудиным нужно: приметы приходившего к нему давешнего попутчика он дал, но какие-то расплывчатые, неточные, словно смотрел на него сквозь мутное стекло. Не хочет говорить правду, боится? Очень может быть, но не исключено и другое: попутчик, явно назвавшийся чужим именем, — человек опытный и мог специально одеться и вести себя так, чтобы в случае провала Кудин не имел возможности сообщить о нем на допросах ничего конкретного.
Преступники переводят похищенное золото в деньги, а пропавшие иконы нигде не появлялись. Почему? Нет на них покупателя? Здесь, может, и нет, а вот за рубежом?! Там хватает богатых коллекционеров — любителей старины, особенно такой, имеющей большую историческую и художественную ценность. Как они собираются туда переправить иконы, пока неясно, но это нужно обязательно узнать, если его догадки верны.
Офицеры… Сколько их видел Федор во время империалистической и Гражданской? И все они были разные: одни честно и преданно служили в Красной армии, другие не хотели ничего и ни от кого, скрываясь от мобилизации как в Красную армию, так и в Белую. Да и белые тоже неодинаковы: с борцами за торжество белой идеи, по-волчьи злобными, готовыми утопить всю Россию в крови, продать ее кому угодно за возможность вернуть старое, за возможность опять паразитировать на других, разговор был короток — пуля или штык. Но не все же по-звериному ненавидели народ — были среди белых офицеров и равнодушно воевавшие по инерции, поскольку никогда не знали иного ремесла, кроме военного, и предпочитали находиться среди «своих», а может, просто боялись что-либо изменять в своей жизни, привычно катясь по накатанной колее, считая ее своей судьбой.
