4
0– Гей, – велела алатка притихшим дурехам, – весна началась. Радуйтесь!
– Отца нельзя не полюбить… – мысли Кримхильде сейчас были далеко и как бы не в фамильной спальне.
– Ну так его и полюбят, – алатка завертела головой, оглядывая разряженных истуканов. – А хороша ночка. Серебряная, да мы не хуже! Чего тоскуем, красавицы? У молодых свои дела, а у нас свои. Радуйтесь!
Что гаунау через костры не скачут, Матильда помнила, но огонь манил, звал, тряс рыжими вихрами и словно бы пел…
С ней! В Агарисе не молодость была, а так, спячка зимняя: вроде и жива, а вроде и нет, только и оставалось, что до стыдных снов напиваться.
– Кримхильде, а чего вы через костры не прыгаете?
– Не знаю… Не принято.
– Но оно хоть не под запретом?
– Нет… Наверное, нет.
– «Наверное»… Выходи замуж за твоего отца я, прыгали б сейчас как миленькие!
Скрипки б сюда, или того лучше – гитару кэналлийскую! Она тоже манит и как бы не дальше, только руки в кровь разбить можно… Но попробуй иначе поджечь сердце, не выйдет! Своей крови бояться – все одно, что жить в тине и не замечать, как тина эта кровью становится.
Ферек? Нет, Робер… Иноходец Эпинэ… Тоже было, много чего было, но и то, что есть – неплохо!
Кто-то весело и звонко хохочет, кто-то бьет по струнам.
Матильда все-таки прыгнула. За мгновенье до того, как к дубу примчался Лауэншельд, размахивая, словно знаменем, девичьей сорочкой. Его величество Хайнрих не опозорился.
Старая Придда. Акона
«Нестерпимая головная боль», вынудившая графиню Савиньяк покинуть общество, ожидаемо отступила, едва мать с сыном добрались до своих апартаментов.
