Цианид

 – И ты скучаешь, я знаю это. Ты решила заставить меня ревновать, связавшись с этим отбросом, и у тебя получилось. У тебя это отлично получилось. Но мы оба знаем, что этот молокосос со мной рядом не стоял. Отброс, вообразивший себя твоим избавителем. Ты лежишь рядом с ним с ровным лицом и сухой киской. А он наверно еще и спрашивает, можно ли тронуть тебя пальцем. Может, даже просит подписать согласие на соитие? – Дерек глухо рассмеялся, взял прядь моих волос и намотал ее на свой кулак. – А потом, помяв тебе слегка сиськи, десять раз сказав «простите», «извините», «позвольте» и «моя госпожа», он слезает с тебя и шепчет в ушко милые банальности. И это то, о чем ты мечтала?»

«Катись ко всем чертям, проклятый психопат», – ответила я, но изо рта вышла только слюна, густая и горькая.

«Что ты говоришь? – переспросил Дерек, отпуская прядь моих волос и расстегивая рубашку на моей груди. – Хочешь, чтобы я тебе напомнил, насколько лучше все может быть?»

Он так сильно стиснул мою грудь, что я захлебнулась воплем, но опять этот вопль не вышел дальше моего горла. Потом Дерек поднял одеяло, обнажил мои ноги и таз и притянул к себе. Я пыталась сбросить с себя кошмарное оцепенение, но не могла. Мое тело было как ватой набито: я чувствовала все, что он со мной делает, но не могла пошевелиться.

«Оставь меня, тварь! Оставь!» – заорала я, но услышала только скрип пружин: Дерек склонился надо мной, раздвинул ноги и резко вошел. Его бедра задвигались в безумном, убийственном ритме. Это был не секс, это была казнь, поножовщина без ножа, надругательство.

Я кричала так сильно, что могла бы разбудить весь город, но из горла не вышло ни звука – только целое море слюны. Мое лицо утопало в ней, она стекала по подбородку на подушку, я захлебывалась ею, не могла дышать.

Дерек кончил и снова укрыл меня одеялом. Принялся нежно гладить мое лицо, вытер его салфеткой расправил на подушке мои волосы.

«Тебя стошнило, моя маленькая. Это все из-за лекарств, которые ты приняла. Какая жалость…»

Я проснулась, резко села на кровати и беззвучно заплакала. Митчелл спал рядом, и я зажала себе рот, чтобы не разбудить его. Тихо выбралась из постели, завернулась в его халат и вышла на балкон.

Ночь была холодной и черной, как болотная грязь. Звезд не было видно: все покрыла густая темная пелена. Где-то кричали и дрались городские лисицы, луна покачивалась в ветвях деревьев – белая и неподвижная, как утопленница.

В горле до сих пор стоял ком, зуб на зуб не попадал, мои руки тряслись. Снова захотелось схватиться за сигарету, но мы с Митчеллом решили бросить и совсем не курили уже много дней. Я не хотела начинать снова, да еще и тайком, поэтому просто походила по балкону, хватая холодный воздух ртом. Только тогда меня понемногу отпустило.