7
0- А вас п-показывал?
- Как несправедливо и жаль, что от таких, как вы, уходят к таким, как я, - важно заметила Стеша и, развернувшись, продолжила спуск по лестнице. В конце концов, нет в той гримерке ничего такого, за чем стоило бы заходить. А вот встретить кого-нибудь еще, задержавшись, вполне возможно, хотя именно этого ей и не хотелось. К черту.
Она шла, выпрямив плечи, пока еще могла оставаться в поле зрения Махалиной, потом же ухватилась за перила и помчалась вниз, участив стук каблуков по ступенькам, пока не добежала донизу, где раздавались чьи-то голоса. Из немногочисленного персонала, оставленного на лето в небольшом количестве. Если прошмыгнуть в боковую дверь, то можно успеть раньше них на выход, и тогда они не пересекутся.
В доносившемся до Стеши разговоре то и дело мелькала ее фамилия. На все лады. Не желая вслушиваться, она, как ненормальная, зажала уши ладонями и рванула от лестницы за угол узкого коридора, успев буквально за несколько секунд до уборщиц. Еще одна дверь. И по широко раскрытым глазам полоснул солнечный летний свет.
Каким-то диким у нее выходило лето.
Оно началось с фиалок, приколотых к шляпке, и Андрея на разбитой ею Тойоте. И заканчивалось подсолнухами в его кухне и разбитой… в очередной раз разбитой мечтой, которая только-только ожила, потихоньку начиная искриться, как искрится хрусталь под солнцем. Переливаться всеми цветами, возвращая веру в чудо. И в доброту. И в любовь. И в нежность. А теперь вот все это вдребезги. Уже окончательно.
Ни доброты, ни любви, ни нежности. Ничего.
Стеша очнулась на набережной, стоя возле узкого пирса, уходящего далеко в море, будто бы он рассекал его пополам. Достала из сумочки очки – в пол-лица, закрывающие ее настолько, что мир едва ли мог бы разглядеть, что от нее почти ничего не осталось. Да миру этого и не нужно. Особенность мира в том, что все воспринимаемо им целиком, в общем. Частности никого не интересуют, а она сама – дурацкая погрешность. Волна, разлетающаяся в брызги, ударяясь о волнолом.
И ведь никогда не любила море.
Она резко развернулась и пошла прочь, по-прежнему понимая, что за руль ей нельзя.
Пересекла пешеходную часть, дошла до проезжей. Остановилась у зебры, ожидая, пока ее пропустят. Справа – девушка с мелким щенком, лающим на все лады. Слева – пацаненок лет десяти с самокатом. Если бы она родила в двадцать пять, сейчас ее ребенок был бы таким же взрослым. И, может быть, у него бы тоже был самокат.
На той стороне дороги – магазинчик. С одной стороны – табачный, с другой – газетный. Почему-то отстраненно вспомнилось, что не курила уже бесконечно давно и даже не тянуло. Бросила, когда лечилась, и тогда оказалось легко, наверное, в силу того, что почти все время спала.
