13
0
Стэнли удивляется: «Непонятно! Несколько минут назад прогоняли меня, а сейчас...» И все же он не оглядывается. «Вот вам! Я доказал, доказал!» И вспоминает, как они ненавидели.
«Сила сломала волю этих людей. Что бы мне теперь ни говорили, я знаю: люди почитают сильных. За ними следуют все. — Он усмехнулся. Сжал кулаки. — Даже — за просто сильными!»
Метнулся взгляд серых и очень испуганных глаз.
Виколь поймал Шорта за плечи.
— Что? — На скулах Шорта бегают желваки. — Что?
Виколь тянет его за плечи. Вглядывается в каждую черточку ненавистного лица. Ищет раскаяния.
— Дрянь, вор! — бормочет Стэнли. — Тальк подсунул, эх! Что же вы все молчите и молчите, Шорт? Так невежливо. Куда же вы? — Стэнли Виколь смеется. — Господин Тальк!
Но спина Шорта, мелькнув, пропала в толпе.
И будет жить, и будет видеть
Тебя, скользящую вдали,
Чтоб только злее ненавидеть
Пути постылые земли.
Коммивояжер Беренс послал лифтера за такси и теперь, стоя возле отеля, пытался закурить. Мешал Скутнабб. Он болтался у него на руке и часто икал. Беренс чувствовал, как дышит его маленькая, тщедушная грудь. И с брезгливостью сильного человека удивлялся, какая она хилая и слабая.
— Стойте! — приказал Беренс и поймал Скутнабба за шиворот. Прислонил его к стене и, больше не скрывая своего отвращения, сказал: — Что за свинья!
Критически оглядел сползшего на корточки Скутнабба и покачал головой. «Если б не твои деньги, на что бы ты годился, мешок с костями!» — Беренс рассмеялся. Ему вдруг расхотелось курить, и он сунул сигарету в карман.
Несмотря на полночь, было светло, и потому безлюдные улицы казались особенно тихими.
Скутнабб дремал, свесив голову между колен.
«Мне и не нужно, чтобы он так опьянел, — подумал Беренс. — Сам по скверной привычке напился».
Беренс вспомнил, как пили у него в номере. Скутнабб болтал глупости. Потом тыкал в лицо фотографии голых женщин, хвастая, что они всегда рады с ним переспать. Пачка была толстая. Скутнабб разложил фотографии на столе и водил пальцем по выпуклым линиям грудей и бедер, не скупясь на интимные подробности.
Если бы не дело, ради которого Беренс прилетел из Хельсинки, он вышвырнул бы этого плюгавого типа за дверь.
Человеческую плоть, и особенно свою, Беренс почитал за святыню. Это он, хромой, перекривленный набок парень, слепил из своего искалеченного от рождения тела великолепный образчик мужской мощи и красоты. Именно поэтому обыкновенные гипсовые или бронзовые статуэтки Беренс избегал брать в руки, боясь оскорбить святыню — тело — прикосновением. И вдруг какой-то полумужчина, сутулое, скользкое создание, смеет проделывать подобные штуки!
«Вел я себя, будто лакей, — с горечью думал Беренс. — Разыгрывал рубаху-парня. Тьфу, гадость! — Потянулся снова за сигаретами.
