3
0— Крупный, крепкий. Несмотря на свои двести фунтов, очень легко ходил. Ходил на индейский манер. — Эрерра чуть подает корпус вперед. — Вот так, на кончиках пальцев. Папа обожал спорт и был гибок и строен.
А если бы вы знали, как мужественно он переносил боль! Помнишь, Рене, случай с горящим спиртом?
— Когда Папа пробил голову на яхте? — подхватывает Рене.
— Ну да! Он еще отказался бросить рыбную ловлю и до ночи пробыл в море. — Эрерра увлекся. Он позабыл обо мне и сейчас вместе с Рене отводит душу, вспоминая дорогого человека.
— Папа приехал вот с такой рваной раной на голове, — подтверждает Рене.
Жизнь с Хемингуэем наложила отпечаток на Рене Вильярэаля. В нем сильно развито чувство собственного достоинства. Рене нетороплив. В черных глазах раздумье.
— Рана была не меньше пяти сантиметров в диаметре, — говорит Эрерра. — И к вечеру, когда мы вернулись домой, воспалилась. Я вызвал моего брата: он всегда лечил Хемингуэя.
«Немедленно прочистим рану и зашьем...»
Служанка стерилизовала инструменты на спиртовке. Брат приказал:
«Папа, не вертись!»
И мы оба за чем-то вышли из комнаты.
Хемингуэй сидел на стуле, когда служанка нечаянно опрокинула горящую спиртовку. Спирт разлился по его ногам. Пока испуганная женщина гасила пламя, сгорели брюки и Папа получил сильные ожоги на голени... Вот здесь, — наклонился и показал Эрерра.
Рене качает головой и обводит нас глазами, расширенными от избытка чувств.
— Папа сидел на стуле и даже не пошевелился. Я спросил его потом, почему он сам не потушил огонь.
«Но ведь Фео сказал, чтобы я не вертелся. И я сидел», — возразил Хемингуэй.
И верно. Когда мы вбежали в комнату, услышав вскрик служанки, Папа сидел неподвижно словно восточный божок! — Эрерра торжествующе смотрит на нас.
Затем его взгляд снова потеплел.
— «Фео» в переводе на русский язык значит «некрасивый». Так звали моего брата еще в университетские годы. И Хемингуэй «величал» его так же. А меня Папа прозвал «монстро», то есть «чудовище»!..
Эрерра поглаживает свою лысую голову руками и смущенно улыбается. Улыбается так, как улыбаются говоря об интимном, дорогом, о чем посторонним знать не обязательно.
— Сын Хемингуэя Патрик как-то приболел, и я вместо Фео делал ему укол пенициллина. Когда я шел к постели со шприцем, Патрик кричал мне: «Монстро, монстро!» С тех пор Папа не признавал за мной другого имени.
Эрерра в общем-то скуп на слова и сдержан в проявлении чувств. У него бледное худое лицо кабинетного человека. Серые внимательные глаза и тонкие поджатые губы. Он почти не жестикулирует. Поэтому особенную силу имеют его слова. Я в упор разглядываю Эрерру. Он тоже пристально смотрит на меня. Но это по привычке. Его, как и вчера, нисколько не интересую я и другие гости.
