Проданная

А, может, действительно, плыла… Она качала меня на теплых волнах, туманила, обманывала, обволакивая сладостью бондисана и приятной табачной горечью. И я с готовностью отдавалась этому мороку. Я называла своего господина по имени лишь мысленно. Много-много раз, будто воровала имя, будто опасалась быть за это наказанной. О большем и не мечтала. Не могла представить, как оно коснется моих губ, обратится в звук. Я едва расслышала собственный голос:

Он склонился совсем близко, отгородив меня от всего мира густым покрывалом черных волос:

Голос призывно хрипел, отзываясь в моем разгоряченном теле ощутимой вибрацией, которая, как к магниту, стремилась к одной мучительно пульсирующей точке. Я коснулась кончиками пальцев его губ, обвела рельефный гребешок, тронула чуть шершавую щеку. Я будто знакомилась заново. С тем, кого могу назвать по имени. Будто слепец, познавала форму. Но заговорить не решалась.

— Я хочу слышать свое имя, — он терял терпение. — Сейчас.

Я вновь сглотнула, пристально глядя в его глаза с расширенными от возбуждения зрачками. Они заняли почти всю радужку, и я тонула в них.

Я будто совершила преступление. Замерла. Словно шагнула в пропасть и неслась вниз на бешеной скорости. А он прикрыл глаза, будто все еще ловил отголоски этого звука. Наконец, словно очнулся и склонился к моим губам, подминая собой.

Я уже горела, тело почти ломало в требовании продолжения. Я оказалась жадной. Каждый раз, едва восстанавливалось дыхание, я готова была отдаваться снова и снова. Бесконечно. А сейчас тело обрело какую-то особую чувствительность, открылось новыми гранями, острее реагировало на прикосновения и уносило меня далеко-далеко, туда, где я совершенно забывала о том, что я всего лишь рабыня.

Это пугало больше всего. Тем более теперь, когда я получила право произносить его имя. Я забывалась. Хотела забываться. Я стирала границу между нами, мнила себя ровней. Понимала, что это было недопустимым, но ничего не могла поделать. На простынях мы переставали быть господином и рабыней, мы становились просто мужчиной и женщиной, которых тянет друг к другу настолько, что они растворяются в жарких ласках. Любовниками. Ему было хорошо со мной — я чувствовала это каким-то внутренним маяком, который не мог обмануть. Он хотел меня так, что мутился разум, глаза наполнялись первобытной дикостью, а жесты обретали резкость и силу. Порой его пальцы причиняли боль, но я отчаянно хотела этой боли. Хотела подчиняться.

Квинт поймал обжигающими губами ноющий сосок, и я выгнулась, не сдержав стон. Подавалась навстречу, обвивая руками его шею. Прижималась к взмокшей твердой груди. Меня раздирало от желания, между ног мучительно горело. Я хотела только одного — как можно скорее почувствовать его в себе.