Проданная

Долговязая принимала работу, сосредоточенно кивая.

Я молчала. Ни о чем не спрашивала, ничего не говорила. Мне нечего было им сказать. То, что я могла сказать, никого не интересовало. В голове билась лишь одна единственная надежда на то, что Гаар удастся найти управляющего, и он положит конец этому кошмару. Если захочет помочь. Если имеет на это право. Я каждое мгновение ждала, что откроется дверь. Но она не открывалась.

Меня подняли. Та, что красила меня, взяла кисточку, окунула в алый и принялась старательно обводить и закрашивать мои соски. Я отшатнулась, но она лишь приблизилась и совершенно невозмутимо продолжила.

Я была близка к панике. Грудь ходила ходуном, конечности заледенели. Мне не спастись. Мой вид не позволял усомниться, в каком качестве меня представят. В качестве шлюхи — не прислуги. В груди разливалась стужа. Как же я жалела, что вчера Квинт Мателлин выгнал меня. Пусть бы все случилось с ним. Только с ним. А теперь…

В довершение кошмара на мои бедра лег плоский пояс из колец аргедина — моя единственная одежда.

Рабыни закончили работу, долговязая вновь придирчиво оглядела меня и кивнула.

Не помню, как мы шли по коридорам. Я опустила голову так низко, как могла, занавесилась волосами. Но путь оказался слишком коротким. Мы остановились, меня просто втолкнули в дверь, и я почувствовала, как на шее защелкнулся ошейник.

В приемной у двери стояли два раба. Голые, как и я, с выкрашенными алым сосками. Из покоев доносилась тягучая музыка, крики, смех. Один из рабов взялся за цепь ошейника, вынуждая меня идти. Я не чувствовала собственного тела. Страх пробирал так, что я готова была обмочиться. Мы вошли в просторные полутемные покои, и раб склонился в поклоне.

Я должна была сделать то же самое, но остолбенела, не в силах пошевелиться. Хотела умереть на месте.

Прямо посреди зала на невысоком подиуме на четвереньках стояла стриженая полукровка, из домашних, в которую раб-вальдорец, стоящий на полу, с остервенением вгонял огромный, как дубина, член. Рабыня истошно вскрикивала от каждого толчка, отвисшая острая, как конусы, грудь, нещадно раскачивалась. Огромные руки вальдорца с проступившими венами впились в ее бедра мертвой хваткой. Наверняка до синяков. Оба были покрыты испариной, в воздухе разливался ни с чем не сравнимый запах похоти, и разносились громкие влажные шлепки.

— Дерни ее за волосы, она совсем перестала орать.

Я не видела, кто это сказал. Не хотела видеть. Лишь наблюдала, не в силах оторваться, как вальдорец, не прекращая методичных движений, вытянул руку, схватил несчастную за прядь на затылке и рванул так, что в самый потолок сорвался пронзительный визг. Рабыня привстала, вцепилась пальцами в его руку и выла, закатывая глаза и подскакивая от мощных толчков.