Проданная

Его раздосадовало, что пришлось поправлять.

— Лелия, мой господин.

Он молча курил, разглядывая меня. Утопал в сизом дыму. Мелкая, незначительная поправка, но как она меняла смысл этих слов. «Мой господин». Он будто ставил на мне клеймо, раз и навсегда обозначая, чья именно я вещь. Его вещь.

— Тебя сегодня купил мой сын. Так?

— Чем же ты так хороша?

Этот вопрос окончательно выбивал твердь из-под ног. Что я должна сказать? Чем я хороша? Просто тем, что к своему несчастью понравилась его ублюдку.

— Не знаю, мой господин.

Мателлин вновь хлебнул вина:

— Я не разглядел тебя в галерее. Раздевайся.

Меня будто облили кипятком. Губы дрожали. Я судорожно сжимала пальцами поднос, не в силах их разжать.

— Положи поднос на кровать и раздевайся.

Я не могла ослушаться без последствий. Не чувствуя рук, положила поднос на покрывало, отошла на несколько шагов и взялась за концы зеленого пояса. Дергала узел, который нервно затянула со всей силы в медблоке, но он не поддавался.

Я обливалась потом и едва не рыдала. Пальцы не слушались.

Мателлин подался вперед, взял из вазы с фруктами маленький нож, подошел в два широких шага и разрезал пояс. Полотно упало к ногам.

Он вернулся на кровать, на черные подушки, и выжидающе смотрел. Я спустила с плеч широкие лямки, с ужасом ощущая, как ткань скользит по коже. Тело обдало холодом, соски тут же затвердели. До легкой боли.

Мателлин отставил бокал и смотрел так пристально, что хотелось провалиться.

— Двадцать один, мой господин.

— Огден клянется, что ты нетронутая девственница.

Я сглотнула: теперь врать бессмысленно.

Я вскинула руки, и только потом поняла, как выгодно в таком положении смотрится моя грудь. Торговцы часто велят поднять руки за голову, чтобы преподнести товар с лучшего ракурса. Я распустила пучок, тряхнула головой, чтобы локоны рассыпались по спине и плечам золотистыми волнами.

Мателлин поднялся, и сердце заколотилось так, что, казалось, он услышит. Он ходил вокруг меня кругами, так же, как управляющий совсем недавно. Подцепил прядь волос, пропуская между пальцами. Поднес к носу и втянул запах.

Я едва сдерживала слезы:

— Асенка, мой господин.

— По документам. Документы часто врут. На то они и документы.

— Это все, что я знаю, мой господин.

— Твоя мать была рабыней?

— Я не знаю, мой господин.

— Это волосы чистокровной имперки. Слишком мягкие. Слишком тонкие для асенки. Впрочем, как и для любого другого, — он медленно наматывал прядь на палец. Тянул до легкой боли и снова ослаблял. — Или почти чистокровной. Белая кожа. Почти полное отсутствие растительности на теле. Ты имперка. И едва ли ошибусь, предположив, что в тебе течет капля крови высокородных. Вероятно, по женской линии. Кто-то не захотел узаконивать дочь. От асенки в тебе только название.