8
0Старший из них, еще более крупный, чем Шерстов, боярин, одетый в полный доспех, оглядел нас и провозгласил:
– Согласно повелению Земского собора земли Русской и князя Пожарского, всякого человека, вздумавшего назваться царем, царевичем или природным государем, с тем дабы сеять смуту, надлежит немедленно взять в железа и отправлять в Ярославль для суда. Ежели же отправить возможности нет, то повесить на месте!
Пока боярин нараспев читал по памяти указ Пожарского, я вышел вперед и, подойдя как можно ближе к нему, почти уперся грудью в копья ратников. Боярин тем временем дочитал и обратился ко мне:
– Что скажешь, чужеземец?
– Али не признал, Аникита Иванович?
Важный боярин уставился на меня с видом полнейшего изумления – видимо, тяжело было признать в перепачканном дегтем немце прежнего великого герцога Мекленбургского. Но тут из-за его спины вышел мой бывший полусотник Анисим и бесцеремонно ткнул боярского сына кулаком в бок.
– Аникита, пропади я пропадом, если это не наш князь!
– Ну, хоть один признал, – усмехнулся я, – иди, полусотник, обнимемся, чай, почти год не видались.
При полном обалдении всех присутствующих мы с Анисимом обнялись и троекратно расцеловались, да так, что незабвенный Леонид Ильич обзавидовался бы.
– Бери выше, герцог-батюшка, – сказал мне с усмешкой бывший пушкарь, – теперича я сотник, князь Пожарский меня пожаловал. Да что я, вон Аникита, почитай, полковник.
– Иди ты, неужто цельный полковник?
– Аникитушка, выйдешь в генералы – не забудь про нас с Анисимом, сирых и убогих, не погнушайся!
– Скажешь тоже, пресветлый князь! – прогудел вышедший из ступора Аникита. – Век за тебя буду бога молить, что не дал пропасть на чужбине, и родным всем завещаю.
Мы проделали с боярским сыном тот же ритуал, после чего он провозгласил всем присутствующим:
– Вот что, люди! Сие есть действительно великий князь Мекленбургский его королевское высочество Иван Жигимонтович. В своих землях он природный государь, и потому никакой крамолы в его словах нет.
– Чего вылупился, господин Шерстов? – обратился я к местному помещику. – Ладно, я добрый сегодня, не стану припоминать, как ты меня самозванцем лаял, но другой раз не спущу! Внял ли?
– Это у себя в землях ты, может, и природный государь, а здесь просто иноземец без роду и племени! Опозорил дочь, басурманин, а еще местничаешь!
– Снова здорово! Окстись, болезный, я твою дочку от гибели спас, а ты на меня таковые слова говоришь!
– А как мне еще говорить, когда ты девку ровно кобылу на торгу при всех щупал? Тебе что, а ей одна дорога – в монастырь, кому теперь она надобна?
– Не троньте ее, она ни в чем не виновата! – вступил в разговор Казимир, мрачно глядя на дворянина и его сыновей и положив при этом руку на сабельный эфес.
