Ничья его девочка

 — жалкое оправдание.

Он меня даже не слышал. Еще пару шагов и удар ремня в воздухе рядом с моим лицом заставил вздрогнуть и зажмуриться еще раз.

— Чего не видела? С кем шла на балкон? Или не видела, что тебя б здесь сейчас трахнули как последнюю шлюшку? Чего ты не видела, Есения? Своего разукрашенного лица или этого платья, в котором ты… в котором ты на ребенка совершенно не похожа!

Барский хищно оскалился и схватив меня за лицо потянул на себя и толкнул снова назад к стене, буквально вдавив в нее. Я не могла понять почему он злится. У меня тогда в голове не укладывалось.

Я еще была слишком наивной и маленькой дурочкой, чтобы понять от чего именно озверел Барский. Точнее я не понимала истиной причины… она была слишком хороша для меня. Я не знаю, как это объяснить я и помыслить не могла, что он ревнует… иначе прямо там сдохла бы от счастья.

— И что? Вам то что? Я взрослый человек, я не ваша дочь. Что хочу, то и делаю. Это что за слежка?

Еще шаг ко мне, тяжело дышит, как зверь, который мчался несколько километров без передышки. Он просто сдерживается, он пытается сдержать то самое черное, что рвется из него наружу, а я даже представления не имею, что оно там есть и как оно будет выглядеть для меня.

Мне кажется он и сам этого не знает.

— Что хочешь то и делаешь? Может ты сюда вышла ноги перед ним раздвинуть?

— Да! Что хочу то и делаю! Хочу целуюсь, хочу раздеваюсь, хочу ноги раздвигаю! Моя жизнь! Вы мне никто. Вы сами прямо под носом у жены трусы с какой-то девки стягивали. Не вам меня учить морали! Может я хочу секса. В моем возрасте уже трахаются представляете?

Я не сразу поняла, как он ударил. Только плечо вздулось и заболело адской болью. Я перевела взгляд на рубец и лопнувшую от железной пряжки кожу и на кровь, которая потекла прямо на красное платье.

Он тоже стоял и смотрел на этот рубец расширенными глазами, застывший, как изваяние и бледный до синевы. Мне показалось он испугался, точнее он ошалел от того, что только что сделал. А у меня так кипит адреналин, что я не могу даже заплакать от чудовищной боли и от понимания, что он поднял на меня руку. Но я ошиблась… никакого испуга не было. Я слишком хорошего мнения была о нем… Никто и не о чем не сожалел. Он вообще не знал, что такое слово «жалость» и все производные от него.

— Я буду тебя учить всему, — сипло сказал Барский, — и прежде всего выбью все блядство, которого ты нахваталась в своем детдоме и на своей улице.

А сам продолжает смотреть на рубец и тяжело дышать. Он его заворожил. Как будто взгляд оторвать не может.

— Еще раз с какой-то швалью увижу…

Поднял на меня налитые кровью глаза и прорычал:

И я почему-то поверила, что это правда. Именно в тот момент. Но это совершенно не означало, что я испугалась. Нет. Меня таким было не напугать.