Не вычеркивай меня из списка…

Предстояла ужасная, всегда ужасная траурная неделя – переполненный людьми дом, куча одноразовой посуды, катающиеся по полу картонные стаканчики, пустые разговоры, невозможность искреннего сочувствия: а что ж, старичок долго и счастливо жил, быстро умер, нам бы так всем… «А вы были уже на выставке театральных костюмов в Музее Израиля?»

Я была уверена, что маму теперь надо держать под боком и едва ли не под замком. Вообще, наша новая ситуация с пустотой на месте отца наливалась где-то в заглазье тикающей болью: что-как-что-как? Наша квартира всегда представляла собой гибрид рабочего кабинета писателя с мастерской художника, а работать в присутствии мамы было немыслимо, причём всю жизнь немыслимо, – всё равно что пытаться вышивать крестиком во время артналёта.

Совместное проживание означало распад и крушение моей жизни, моей работы и моей семьи.

В то же время я была потрясена отточенной и строгой лаконичностью маминой речи – там, на кладбище. А вдруг, думала я с надеждой, эта потеря, это потрясение вернуло ей все её способности? Вдруг этот взрыв горя что-то встряхнул там, в черепной коробке – или где находится центр управления полётами нашей личности?.

. Ничего, она немного поживёт у меня, я выдержу, всё отодвину, посвящу ей всё своё время… А потом всё станет на свои места, это будет прежняя мама!

Но мать сразу же объявила, что едет домой. Ей нужно срочно оказаться у себя. С какой стати, твердила, мне спать в чужой постели, когда у меня есть собственная!

Когда я принялась уговаривать её остаться хотя бы на время, то услышала безмятежное: «А в чём, собственно, дело? Я должна дома ждать, когда Илью выпишут из больницы. Приготовить что-то на ужин, иначе он мне устроит полковой смотр».

В комнате повисла вязкая тишина. Пару мгновений я пыталась подобрать слова, чтобы сказать… чтобы объяснить ей…

Мама обвела растерянным взглядом наши застывшие лица.

– Я отвезу вас, Рита Александровна, – подхватился Борис. – Вы правы, надо вам отдохнуть, день был тяжёлый.

Мать позвонила минут через сорок – видимо, едва дождалась, когда Борис уедет. Плакала…

– Все приняли меня за идиотку, да? Просто… это от рассеянности. Я не включилась. Понимаешь, я просто не поняла, что это хоронят Илью. Я решила, что это такие учебные похороны.

– …у… учебные? – пролепетала я.

– Ну да, – уверенней продолжала она. – Я решила, что нас собрали на такую вот показательную церемонию: как хоронят в Израиле. Есть такие экскурсии по народным обычаям, знаешь, – свадьба, похороны…

Видимо, в эту минуту у меня стало такое лицо, что сын молниеносно подставил мне стул, на который я рухнула, – хотя мой сын не из тех, кто всматривается в лица. В голове у меня повалил камнепад, и каждая мысль грохотала в мозгу, поднимая тучи пыли.