Не вычеркивай меня из списка…

Обоюдному – да что там обоюдному! – тройственному счастью, казалось, не было предела: дядя Яша приобретал тихую, чистоплотную и ещё бодрую тётку вместо великовозрастного скандалиста с его вонючим мопедом и оглушительным транзистором; Семён отчаливал на свободную хату – води кого хошь! А Берта…

Берта, перетаскивая свои пожитки в большую и светлую комнату в квартире племянника, и предположить не могла, во что влипла на старости своих глубоких лет. Ибо в соседней комнате этой квартиры обитала Рахиль, её родная сестра. Моя бабка.

Ну и что? – скажете вы, и любой скажет.

Замкнулся круг длинной жизни, две ленты сплелись: две родные сестры, две вдовицы, две старые голубки оказались под одной крышей – как много лет назад в Золотоноше, в доме своего отца Пинхуса Эльевича…

Положим, обе они голубками не были никогда. Рахиль, моложе Берты на три года, третья по счёту, – та, что сидела на завороте и устанавливала немыслимые рекорды, конфета в секунду, ну, в две! – обладала лютым характером и с первого дня встретила сестру в штыки. Тесно ей было с Бертой. Подмечалось всё: сколько та кладёт сахару в чай, где ставит боты в прихожей, как и когда вывешивает на балконе бельё… Не могла бабка простить сыну, что в дом закралась врагиня.

Ревновала так, что искры летели. Припоминала ей всё.

– Мишу-то, Мишу угробила! – кричала бабка в коридор. – Бедный, мёрз всю свою жизнь, а она для него угля жалела!

В особо тяжёлых случаях для арбитража вызывалась моя мама и возвращалась оттуда в совершенном отчаянии. Уверяла, что в ссорах зачинщица – бабка, знала материнский нрав.

Раза три она и меня брала с собой, разрядить обстановку.

Я училась уже в десятом классе спецмузшколы для одарённых детей, публиковала рассказы в популярном московском журнале, и – что гораздо серьёзнее! – в газете «Вечерний Ташкент» уже вышло со мной интервью, где последним вопросом значилось – «Ваши творческие планы?». Предполагалось, что старухи меня постесняются. Ничуть не бывало! В один из этих визитов я и услышала брошенное бабкой: «Убийца!» – в Бертину сторону. И посчитала бы это фигурой речи, если бы не мгновенно изменившееся мамино лицо и сдавленный её вопль: «Молчи!!!» Вот тогда, на обратном пути, в трамвае мама и рассказала в общих чертах – я бы всё равно не отстала – историю этой любви и преступления.

Я пришла в неописуемый восторг. Представила хорошенькую растрёпанную Берту в полицейском участке, обезображенный труп её брата-возлюбленного на мостовой…

– Да-а-а, – протянула я с удовольствием, – семе-е-ейка! Прямо всадник без головы!

И немедленно всё забыла по причине оголтелой юности.

Помню сцену, одну из последних.