1
0Прозрачно-золотистое варенье из айвы в пиалах и жёлто-чёрная воронка над ними жадных ос.
– Миша, гони от ребёнка эту заразу!
Дядя Миша, маленький, с поредевшей волной седых кудряшек, стоит надо мной с кухонным полотенцем, свёрнутым в жгут: гоняет ос. На добрейшем лице остервенение. Долгие разговоры и препирательства с Бертой на тему – а я говорю, варить кипятком их проклятые гнёзда!
Нас с ним связывала большая любовь. Какая-то необъяснимая тяга друг к другу двух разведённых во времени душ. Бывало, он забирал меня из детского сада и вёл в зоопарк.
Какое счастье, что физическое тепло вполне осязаемо входит в тепло душевное и остаётся в памяти до самого конца.
Я пишу эти строки в своём кабинете, в окне – волнистые холмы Иудейской пустыни, а сама я в то же время иду с дядей Мишей по улице Асакинской, вдоль трамвайных путей, осторожно перепрыгивая через трещины в асфальте; осторожно, потому что в кармашке моего синего платья – выклянченный у дяди Миши подарок: новорождённый черепашонок размером с гривенник.
– Ну… бери любого, и уже пойдём, – говорит дядя Миша, вытирая потный лоб носовым платком.
– Ну, это же такая чепуха, даже смешно… Они все одинаковые!
– Нет, не одинаковые, ты не понимаешь!
Мы проводим у ящика ещё с полчаса, я – свесившись по пояс внутрь, перебирая черепашат, похныкивая, что надо брать уже сразу двоих или лучше… троих… А то ему будет скучно…
– Давай завернём его в лопух, – предлагает дядя Миша на обратном пути.
– Чтобы он не закакал твоё такое прелестное платьишко.
– Нет, он задохнётся! Нет, задохнётся! Нет!!!
– Ай, не упрямься… – Он срывает лист лопуха над арыком, и мы, ссорясь, вскрикивая, охая и несколько раз роняя на землю растопыренного черепашонка, наконец заворачиваем его в лопух, а он вытягивает шею, гребёт по воздуху лапами, как упорный и безнадёжный пловец в океане, и так хочется посильнее сжать нежный пружинистый панцирёк, проверяя – не выпрыгнет ли при давлении наружу то, что внутри?
На каждой прогулке дядя Миша кормил меня мороженым и притчами.
